Графиня за это время так много передумала и перечувствовала об этом предстоящем объяснении, что она теперь только думала о том, что неужели вот оно пришло уж это страшное мгновение, и что вот он скажет то слово, которое решит судьбу дочери.
– Так вы хотели поговорить со мною с глаза на глаз?
– Ежели графиня Натали позволит мне сказать то, что я имею, при ней…
– Поди, Наташа, я позову тебя, – сказала графиня.
Наташа испуганными, умоляющими глазами взглянула на мать и вышла.
Он улыбнулся ей и начал говорить.
– Вы знаете, графиня, зачем я приехал?
– Да… нет… – поторопилась сказать она.
– Я приехал узнать о своей участи, которая зависит от вас и от вашей дочери… – Лицо графини просияло, но она ничего не сказала.
– Я приехал сказать вам, что я люблю вашу дочь и что мое счастье зависит от нее. Захотите ли вы соединить ее судьбу с моею?
– Да… —тихо, тихо сказала графиня.
– Но вы знаете, графиня, я вдовец, у меня сын, у меня отец, который недоволен тем, что я женюсь, и который непременным условием своего согласия положил то, чтобы сватьба была через год.
Графиня подумала.
– Отчего же год? И это не может быть иначе?
– Никому это не может быть так тяжело, как мне.
– Да, я принимаю ваше предложение, я рада. Я не буду скрывать, Наташа любит вас.
[Далее со слов: Графиня прижалась губами к его лбу, когда он наклонился над ее рукой… кончая: …как будто спрашивая себя, можно ли это, и поцеловала его. – близко к печатному тексту. T. II, ч. 3, гл. XXIII.]
– Да, да, я люблю, люблю вас…
Князь Андрей держал ее руку и смотрел ей в глаза. Они долго сидели молча и не чувствовали надобности ни говорить, ни изменять, ни прибавлять чего-нибудь к настоящему.
Наташа была счастлива, как только могла быть, и большую часть времени ни о чем не думала, но вдруг ей то приходила мысль, что вот она, девочка Наташа, ребенок, недавно обиженный гувернанткой Марьей Эмильевной, девочка, над которой Nicolas смеялся, когда она рассуждала, теперь невеста и чья же? Князя Андрея, такого умного, такого рыцаря, такого большого, такого милого человека, который не только, как с равной, но как с высшей обращается с ней. То ей приходила мысль, что теперь уж нельзя шутить с жизнью, надо перемениться, что она большая и что на ней тоже лежит ответственность за каждое слово, которое она скажет теперь.
В соседней комнате зашевелилось платье графини. Надо было прервать это счастливое молчание – так ничтожны были слова в сравнении с этим молчанием, но надо было это сделать. Князь Андрей вздохнул и сказал:
– От ваших родителей будет зависеть решение в том, объявить ли всё теперь всем или оставить тайной до срока.
– Как хотите, – сказала Наташа.
Князь Андрей желал именно для своего отца оставить дело втайне. Но он сказал, что предоставляет решить это графу и графине.
– Це-лый год! – вдруг сказала Наташа, тотчас только поняв то, что сватьба отсрочивается на год. – Да отчего ж год? Отчего ж он не хочет?
– Ежели бы вы знали…
– И нельзя иначе? – спросила Наташа.
Князь Андрей ничего не ответил, но в лице выразил невозможность изменить это решенье.
– Это ужасно! Нет, это ужасно, ужасно! – вдруг заговорила Наташа и опять зарыдала. – Я умру, дожидаясь года, это нельзя, это ужасно.
Графиня вошла в комнату и подошла к Наташе.
– Нет, нет, я всё сделаю, – заговорила Наташа. – Я больна нынче, я так счастлива. – Она подошла к нему. – Я уж ждала, – сказала она ему, улыбаясь.
С этого дня князь Андрей женихом стал ездить к Ростовым, и он был счастлив, хотя и менее того, как он ожидал, прежде чем сделал предложение.
–
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ.
№ 121 (Рук. № 89. T. II, 4, гл. I).
Подъезжает к дому. Говорит с знакомыми извощиками, радость.
Наташа одна тоскует, скверное общество, дайте мужа.
В тот же вечер Nicolas пошел к Митиньке, разгорячился и избил его. Соня умоляет не горячиться. Учет. Папа, продадим дом. Старый граф сам едет и берет Наташу с собой. Nicolas дома охотится, <волк> брызги большой стаи (Киреевской). <Приезжает Анатоль.>
В Москве весною первая встреча у Жюли с Анатолем. Наташа кокетничает. Старик зовет к себе. Анатоль. Она пишет письмо Андрею, что она погибла.
Общий ход дел – народная война.
Старик Болконский умирает и княжна Марья, Bourienne.>
№ 122 (рук. № 89. T. II, ч. 4. гл. I).
<После Фридландского сражения, Денисовского гошпиталя и Тильзитского свидания Nicolas вступил в тот неизбежный для каждого молодого человека период развития, в котором, разочаровавшись в каком-нибудь одном своем мечтании, молодой человек прикладывает этот процесс разочарования ко всем, еще и неиспытанным сторонам жизни, и делается разочарованным, blasé[3462], в отношении всего на свете и устремляет свое внимание только на ближайшие и простейшие радости жизни. После Байрона положение разочарования, выраженное как назначение человека, сделалось модой, но всегда оно было и будет естественной ступенью в жизни человека. Разочаровавшись в возможности геройства в войне, в возможности воевать, не страдая и не унижаясь, разочаровавшись даже в разумности причин войны, Nicolas разочаровался заодно и в дружбе, и в любви, и во всем, чего еще не успел испытать он. Он жил в полку, наслаждаясь обязательной военной праздностью и забавляясь простейшими радостями жизни, веселыми попойками с товарищами, которые любили и даже начинали уважать его, хорошими песенниками, лихими тройками, блестящими парадерами и веселыми, приятными женщинами, от которых он ничего не ожидал и не желал, кроме удовольствия. Он жил в своем полку и эскадроне, которым он уже командовал, испытывая то же наслаждение ясности и ограниченности интересов, которые испытывает монах, удалившись от всей сложности и запутанности мирских отношений в свою келью и монастырь с его несложными интересами. Как черепаха, запрятавшаяся в свою скорлупу, сидит и монах в своем монастыре, и офицер в своем эскадроне, предоставляя свету итти помимо его, волноваться, искать, враждовать и распутываться, как он сам знает. Утро – к заутрене или на ученье, отец Никандр пожалован в мантию, Соколов получил Анну, вечером – всенощная, на послушанье, к адъютанту на жженку, а как там Сперанский и дела с Австрией, – им дела нет. Они оба знают, что, исполняя эти свои несложные дела в своем мире, они делают дела. Точно так же для тех и для других времени, как будто, не существует, потому что оно ничем не занято, и точно так же в обоих сословиях долго не стареются. Самый дальний горизонт жизни для Ростова составляла бригада, товарищи, уланы и панна Пшиздецка, у которой бывали гусары и предпочитались уланам>
№ 123 (рук. № 89. T. II, ч. 4, гл. I—III).
Библейское[3463] предание говорит, что отсутствие труда – праздность было условием блаженства первого человека до его падения. Любовь к праздности осталась та же и в падшем человеке, но проклятие все тяготеет над человеком и не только потому, что мы должны снискивать хлеб свой, мы не можем быть праздны и спокойны. Какой-то червячок сосет нас и говорит, что мы не должны <быть> виновны за то, что праздны. Ежели бы мог человек найти состояние, в котором бы он, бывши праздным, чувствовал себя полезным и исполняющим свой долг, он бы нашел одну сторону первобытного блаженства. И таким состоянием обязательной и безупречной праздности в каждом благоустроенном государстве пользуется постоянно одно большое сословие – сословие военное. И в этой-то обязательной и безупречной праздности состоит блаженство и привлекательность военной службы.
Nicolas Ростов после 7-го года продолжая служить в гусарском полку на мирном положении, испытывал вполне это блаженство.[3464]
Денисова уже не было в полку – он перешел. С утра вставал Ростов поздно – некуда было торопиться, выпивал чай, выкуривал трубки, беседовал с вахмистром, потом приходили офицеры, рассказывали о важной штуке, произведенной N. N., о том, как надо осадить этого нового молодчика, о вороном жеребце, проданном за бесценок, и о том, куда ехать вечером. В карты Ростов не играл, по службе был исправен, дрался раз на дуэле, деньги у него всегда были, пил много, не делаясь пьяным, и был щедр на угощенье. Он сделался загрубелым добрым малым, которого московские знакомые нашли бы mauvais genre,[3465] но который уважался товарищами и имел репутацию молодца и славного человека даже по дивизии.
Он был лихой ездок и постоянно менял, продавал, покупал лошадей и сам выезжал их, ездил верхом, гонял на корде, обедал дома, и у кого не было обеда, все знали, что у Ростова найдут готовый прибор и радушный прием. После обеда он спал, потом призывал песенников, сам учил их. Езжал и к полякам и волочился за паннами, но аффектировал грубого гусара, не дамского кавалера. Когда он оставался один, он редко брал книгу и, когда брал ее, читал забывая то, что он прочел.
[Далее со слов: В последнее время, т. е. в 1809 году… кончая: … где все было вздор и путаница. – близко к печатному тексту» T. II, ч. 4, гл. I.]
Через неделю вышел отпуск, гусары товарищи не только по полку, но и по бригаде дали обед Ростову, стоивший пятнадцать рублей подписки – играли две музыки, два хора песенников, Ростов плясал трепака с майором Басовым. Молодежь вся повалилась к восьми часам. Все были пьяны, качали, обнимали Ростова. Он целовался с своими гусарами солдатами. Солдаты еще раз качали его и после этого он уже ничего не помнил, как только то, что он на другое утро с головной болью и сердитый проснулся на третьей станции и крепко избил за что-то жида содержателя станции.
До половины дороги, как это всегда бывает, до Кременчуга, до Киева, все мысли Ростова были еще назади, в эскадроне, но перевалившись