назначено не ему, а другому, что ему назначено другое, и потому ему в самой глубине души у него было чувство раскаяния в совершении чего то, как бы неестественного. Но довольно было приближения этой женщины, чтобы не только эти, но все мысли в нем уничтожались и оставалась одна невероятная надежда на страсть обладания.[2347]>
* № 67 (рук. № 85. T. I, ч. 3, гл. VII).
После обручения Pierr’a с Hélène старый князь Николай Андреич[2348] Болконский получил письмо от князя Василья, извещавшего его о своем приезде вместе с сыном («я еду на ревизию и, разумеется, мне сто верст не крюк, чтобы посетить вас, многоуважаемый благодетель», писал он, «и Анатоль мой провожает меня, и едет в армию,[2349] и я надеюсь, что позволите ему лично выразить вам то глубокое уважение, которое он, подражая отцу, питает к вам»).
– Вот Marie и вывозить не нужно, женихи сами к нам едут, – неосторожно сказала маленькая княгиня, услыхав про это. Князь Николай Андреич поморщился и ничего не сказал на это.[2350]
Через две недели после получения письма вечером приехали вперед люди князь Василья, а на другой день приехал и он сам с сыном. Старый Болконский всегда был невысокого мнения о характере князя Василья, но в последнее время, когда князь Василий далеко пошел в чинах и почестях и особенно, судя по намекам письма и маленькой княгини, поняв намерение сватовства князя Василья, невысокое мнение перешло в чувство недоброжелательного презрения. Он постоянно фыркал, говоря про него. В тот день, как приехать князю Василью, князь Николай Андреич был особенно недоволен и не в духе.
Оттого ли он был не в духе, что приезжал князь Василий, или оттого он был недоволен приездом князя Василия, что был не в духе, но люди, имеющие с ним дело, уже по одному лицу его и по походке знали, что в этом состоянии лучше избегать его. Как обыкновенно, он вышел гулять в своей бархатной шубке с[2351] собольим воротником и такой же шапке. Накануне выпал глубокий снег. Князь пошел в сад, как предполагал управляющий, с тем, чтобы придраться к чему-нибудь, но дорожка, по которой хаживал князь Николай Андреич в оранжереи, была уже расчищена, следы лопат и метлы виднелись на разметенном снегу и лопата была воткнута в рыхлую насыпь снега, шедшую с обеих сторон дорожки. Князь прошел по оранжереям. Всё было хорошо. Но на постройках он рассердился на архитектора за то, что крыша нового флигеля не была кончена и, несмотря на то, что это было известно ему вчера, разбранил Михаила Ивановича.
Он уже подходил к дому, сопутствуемый управляющим.
– А проехать в санях можно? – спросил он.[2352] – Княгине прокатиться.
– Глубок снег, ваше сиятельство, я уж по прешпекту разметать велел.
Князь одобрительно наклонил голову[2353] и входил на крыльцо.[2354]
– Проехать трудно было, – прибавил управляющий,[2355] – как слышно было, ваше сиятельство, что министр пожалуют к вашему сиятельству.[2356]
Князь вдруг повернулся всем телом к управляющему.[2357]
– Что? Какой министр? Кто велел? – крикнул князь своим пронзительным жестким голосом. – Для[2358] княгини, моей дочери, не расчистил, а для министра. У меня нет министров.[2359]
– Помилуйте, ваше сиятельство,[2360] я полагал.
– Ты полагал, – закричал князь, всё более и более разгораясь, но и тут он еще не ударил бы Алпатыча, ежели бы он не успел своими словами сам раздразнить себя до последней степени. – И кто тебя выучил тому, чтобы за меня делать почести людям, которых я знать не хочу? Для дочери моей нельзя, а для кого-нибудь можно. – Этой мысли уж не мог вынести князь.
[Далее со слов: За обедом княжна и m-lle Bourienne, знавшие, что князь не в духе… кончая: Нет, mon père. – близко к печатному тексту. T. I, ч. 3, гл. III.]
– Послать ко мне Алпатыча.
Как ни неудачно попала m-lle Bourienne на предмет разговора, она не остановилась и болтала о оранжерее, о красоте новой постройки и князь после супа смягчился, как она думала, от ее речей, в сущности же от того, что он поел супу и желудок начал варить.
Он поморщился, увидав Алпатыча, в положении приговоренного к смерти стоящего в официантской.
– Закидана дорога?
– Закидана, ваше сиятельство,[2361] простите ради бога, по одной глупости…
Князь перебил его и засмеялся своим неестественным смехом.
– Ну хорошо, хорошо.[2362] – Он протянул руку, которую поцеловал Алпатыч, и прошел в кабинет.
Вечером приехал князь Василий. Его встретили на прешпекте[2363] кучера и официанты, с криком провезли его возки и сани к флигелю по насыпанной снегом дороге.[2364]
Князю Василию и Анатолю были отведены отдельные комнаты.[2365] Анатоль был[2366] совершенно спокоен и весел, каким он и бывал всегда. Как на всю жизнь свою он смотрел, как на веселую partie de plaisir,[2367] которую кто то такой, почему то взялся и обязан доставлять ему, так он смотрел и на свою поездку к злому старику и к богатой уродливой наследнице. Все это могло выйти по его предположениям очень хорошо и забавно, ежели обеды будут хороши и вино будет, да и женщины могут подвернуться красивые. «А отчего ж не жениться, коли она очень богата? Это никогда не мешает». Так думал Анатоль. Он ущипнул забежавшую хорошенькую горничную княгини и, громко смеясь, принялся за свой туалет.
[Далее со слов: Он выбрился, надушился с тщательностью и щегольством…, кончая: Этого чувства она никому не внушала. – близко к печатному тексту. T. I, ч. 3, гл. III.]
Но они знали, что когда на ее лице появлялось это выражение, она была молчалива, и скучна, и упорна в своих решениях.
– Vous changerez, n’est ce pas?[2368] – сказала Lise и, когда княжна Марья обещала это сделать, вышла из комнаты.
Когда княжна Марья осталась одна в комнате, она не исполнила обещания Лизе и не взглянула даже на себя в зеркало,[2369] а бессильно опустив глаза и руки, молча сидела и думала.[2370] Ей представлялся муж – сильное, ясное и непонятно-привлекательное существо, принадлежавшее ей одной. Ребенок, свой маленький ребенок, такой, какого она видела вчера у дочери кормилицы, представлялся ей у ее груди и опять тот же муж представлялся ей, обнимающим ее. А она стыдливо и радостно взглядывает на него.
– Пожалуйте к чаю. Князь сейчас выйдут, – сказал из-за двери голос горничной. И этот голос разбудил ее.
* № 68 (рук. № 85. Т. І,ч. 3, гл. III).
<Княжна, не думая о туалете, сошла вниз. В душе княжны в эти несколько минут, которые она осталась одна в своей знакомой милой образной, произошла слишком серьезная нравственная работа для того, чтобы она чувствовала себя смущенной, сходя вниз. Она помолилась. Так употребительно и понятно это слово, а как много разнообразных противуположных понятий соединяем мы с этим словом. Старый буфетчик Гаврило берет часовник и с серебряными, перевязанными ниточкой очками на носу читает его. Он молится. Душа его успокаивается, он забывает всё мирское. Одни божественные слова звучат в его душе, он молится. Монах читает вечернюю молитву и, говоря: «неужели одр сей мне гроб будет?», смотрит на свою постель и старается возбудить звуком своего голоса свою чувствительность. Он молится. Возвращаясь домой после забот и тревог дня, мы читаем привычные молитвы на сон грядущий и, стараясь понимать значение слов, поспешно произносим их – мы молимся. Но есть еще одна молитва, родоначальница всех молитв. Это молитва заблужденной души, не знающей, что право и неправо, что должно и не должно, и с своими сомнениями прибегающей к богу. Человек пытается вне молитвы разрешать эти сомнения, но вместо разрешения уже существующих сомнений возникают всё новые и новые, исчезает надежда на разрешение их и приходит отчаяние. На молитве же человек, хотя и тот же, он сам разрешает эти сомнения, но на молитве у него есть убеждение, что разрешение всех сомнений во власти того, перед кем он теперь открывает свою душу, есть убеждение, что помощь тут перед ним, ежели только он правдив и предан, и главное то – новые, злые сомнения не смеют возникать перед лицом бога. Всё так же сам с собою разрешает человек свои сомнения без молитвы и на молитве, – но с тою разницей, что на молитве он стоит лицо с лицом с богом. Хотя бог этот и есть он же сам, но это лучшая часть души человека, которая вызывается такою молитвой. Так молилась теперь княжна Марья.>
* № 69 (рук. № 85. T. I, ч. 3, гл. III, IV).
И они стали вспоминать князя Андрея и когда еще он был ребенком у Курагиных.
С своей стороны m-lle Bourienne не упустила случая при слове: Champs Elysées[2371] вступить в общий разговор воспоминаний.
– Oh! les champs Elysées, – сказала она. – Et la grille des Tuileries, mon prince,[2372] – обратилась она с грустью воспоминаний к Анатолю.[2373]
Увидав хорошенькую Bourienne, он успокоился насчет того, что будет весело. «А, и тебе хочется?», подумал он, оглядывая ее. «Что же, недурна. Пускай она ее с собой возьмет, когда выйдет замуж», подумал он про княжну. «La petite est gentille».[2374]
[Далее от слов: Старый князь неторопливо одевался в кабинете, кончая: – Это я, mon père, виновата, – сказала маленькая княгиня.[2375] – близко к печатному тексту. T. I, ч. 3, гл. IV.]
– Вам полная воля-с, – сказал князь Николай Андреич, расшаркиваясь перед невесткой, – а ей уродовать себя нечего, и так дурна, – и опять сел на место, как будто не обращая более внимания на до слез доведенную дочь.
– Напротив, эта прическа очень идет княжне, – сказал[2376] князь Василий.
– Ну, батюшка, молодой князь, как его зовут, – он обратился к Анатолю. – Поди сюда, поговорим, познакомимся. – В голосе Николая Андреича была ласковость, но княжна Марья и m-lle Bourienne знали, что ласковость эта заключала что-нибудь нехорошее. Действительно, князю нужно было проэкзаменовать Анатоля и постараться выказать его перед дочерью в самом невыгодном свете.
«Вот когда начинается потеха», – подумал Анатоль и с насмешливо веселой улыбкой подсел к старому князю.
– Ну, вот что, вы много путешествовали, мой милый, за границей воспитывались (не так, как нас с твоим отцом дьячок грамоте учил), скажите мне,[2377] вы теперь служите?
– В конной гвардии. – Анатоль едва удерживался от смеху.[2378]
– Что ж вы во фронте?
– Да, я до сих пор во фронте.
– Что же вы за границу с полком не пошли?
– Так, не пришлось, князь.
– А моему сыну пришлось. Всё небось о Париже сожалеешь? Ведь ты их там воспитывал? Князь Василий? А?[2379]
– Как