А судишь то, чего не съ твоимъ умомъ разобрать. – Ты слушай: отъ Бога все намъ дается, все посылается Богомъ, худое и доброе. Отъ Бога наслата на тѣхъ нищета за то, что они Бога забыли. Ни попу, ни на свѣчи покойникъ не подавалъ. Онъ забылъ Бога и Богъ его оставилъ. А Архипъ, нашъ ховяинъ, и старостой въ храмѣ Божіемъ предстоящій, трудящійся, и во всякое дѣло. Служителямъ у алтаря травки ли покосить, дровецъ ли привезть, все Архипъ.
Подтвердили слова попа дьяконъ, дьячекъ и просвирня.
– А въ храмѣ Божьемъ отъ кого свѣча, отъ кого молебенъ, кто образа поднимаетъ? – все Архипъ. За то и посылаетъ ему Богъ за добродѣтель. Такъ-то, дружокъ. Не взносись. Возносящійся унизится. Много званыхъ, да мало избранныхъ.
Замолчалъ попъ и всѣ замолчали, даже встали изъ-за печи бабы.
Осмѣлился и Архипъ и сказалъ:
– Что жъ, батюшка, я что по силамъ, то и дѣлаю. А что Николай обиду нашелъ, и то правда, пусть насъ обижаютъ, да не ты. Мы вотъ вчерась купили муки два воза. Клялся, божился мужикъ, а въ возу отруби, только залицованы мукой. Для нынѣшняго дни я и его послухаю. Онъ говоритъ – мальченка раздѣтъ, шубы нѣтъ. Такъ вотъ жена, Анисья, отдай свою шубу Петрунькѣ, не ту, чтó на тебѣ, а чтó на клѣти – старую. Да поди, одѣнь его въ шубу въ эту и веди его сюда, пирога ему дай и вина стаканъ. Пусть радуется всякая плоть. Такъ что ли, батюшка, отецъ духовный?
– Вѣрно. Обноси.
Привели мальченка въ шубѣ въ старой. Напоили, накормили. Самъ мальчикъ смѣется. Стали обносить, просить Николая и студнемъ, и кашей, и виномъ. Поѣлъ Николай и выпилъ.
Разошлись поздно гости, и пошелъ Николай домой пьяный.
Пришелъ домой и говоритъ: – «Жилъ я 30 лѣтъ хорошо, а Петра 30 лѣтъ живетъ худо. Приду я домой, у меня ничего нѣтъ, а у него всего много. Меня осудили, его пожалѣли, у меня недостатки, у него всего много. А помремъ и мы все также. Все то же, что праведному, что неправедному. Помремъ, похоронятъ, зачернѣетъ могилка, провалится, окрѣпнетъ, задернѣетъ могилка, ничего не останется ни отъ злыхъ, ни отъ добрыхъ дѣлъ. Все пройдетъ, ничего не останется».24
Сказалъ это Николай и подумалъ, и тошно ему стало на сердцѣ. И думаетъ:25 «Неужели обманулъ меня Богъ?» И пошелъ Николай спать и не можетъ заснуть, болитъ его сердце. И застоналъ Николай голосомъ: «Богъ, не обманщикъ ты, покажи жъ мнѣ свою правду. Покажи мнѣ, какая польза отъ добра, чтó я дѣлалъ на свѣтѣ».
И средь ночи разинулся потолокъ надъ печью и засвѣтилось какъ солнце, и увидалъ Николай – стоитъ надъ нимъ старецъ видѣнъ въ бѣлыхъ ризахъ и говоритъ ему:
– Видишь26 ты, Николай, спрашивалъ Бога, какая польза отъ добра, чтó ты дѣлалъ на свѣтѣ.
Обрадовался Николай и говоритъ:
– Я, Николай, я спрашивалъ, какая польза дѣлать добро на свѣтѣ. И не вижу въ немъ пользы.
И сказалъ старецъ:
– Пойдемъ со мной.
И только поднялся Николай, какъ ужъ онъ не въ избѣ, а и не въ полѣ, и не въ городѣ, и не въ деревнѣ, и не день; не зима и не лѣто, а Петровки; и не лежитъ Николай и не сидитъ, и не стоитъ онъ и ни холодно, ни жарко, и не весело и не скучно; вездѣ онъ и нигдѣ.27 И старецъ подлѣ него.28 И говоритъ старецъ:
– Смотри и слушай, Николай. Покажу тебѣ по слову Бога всѣ злые дѣла, покажу на трое. Злыя дѣла въ долинỳ, злыя дѣла въ ширину и злыя дѣла въ глубину. Тогда не будешь больше спрашивать Бога. Смотри. Вотъ въ длину. Смотри въ долинỳ. Кто обидѣлъ Петруньку и какая польза отъ добрыхъ дѣлъ, чтó ты дѣлалъ на свѣтѣ.
И показалъ старецъ, и видитъ Николай. И видитъ и мѣсто и людей, и видитъ такъ, что чтó за стѣной и то видитъ, и чтó въ мысли человѣка, и то видитъ.
– Смотри въ ширину. Кто кого обидѣлъ и кого наградилъ Архипъ, и злыя или добрыя дѣла – чтó сильнѣе на свѣтѣ. Смотри въ глубину, – есть ли злыя дѣла на свѣтѣ?29
И видитъ Николай – сидитъ въ лавкѣ Архипъ.
И входитъ въ пальтѣ человѣкъ: хозяинъ, чаю четверку, сахару 2 фунта, котелокъ.
–
ЗАПИСКИ СУМАШЕДШЕГО.
1883. 20 Октября. Сегодня возили меня свидетельствовать в губернское правление, и мнения разделились. Они спорили и решили, что я не сумашедший. Но они решили так только потому, что я всеми силами держался во время свидетельствования, чтобы не высказаться. Я не высказался, потому что боюсь сумашедшего дома; боюсь, что там мне помешают делать мое сумашедшее дело. Они признали меня подверженным афектам, и еще что-то такое, но – в здравом уме; они признали, но я-то знаю, что я сумашедший. Доктор предписал мне лечение, уверяя меня, что если я буду строго следовать его предписаниям, то это пройдет. Всё, что беспокоит меня, пройдет. О что бы я дал, чтобы это прошло. Слишком мучительно. Расскажу по порядку, как и отчего оно взялось, это освидетельствование, как я сошел с ума и как выдал свое сумашествие. До 35 лет я жил как все, и ничего за мной заметно не было. Нешто только в первом детстве, до 10 лет было со мной что-то похожее на теперешнее состояние, но и то только припадками, а не так, как теперь постоянно. В детстве находило оно на меня немножко иначе. А именно вот так.
Помню раз я ложился спать, мне было 5 или 6 лет. Няня Евпраксия – высокая, худая, в коричневом платье, с чаплыжкой на голове и с отвисшей кожей под бородой,30 раздела меня и подсадила в кровать.
– Я сам, сам, – заговорил я и перешагнул через перильца.
– Ну ложитесь, ложитесь, Фединька – вон Митя умник уже легли, – сказала она, показывая головой на брата.31
Я прыгнул в кровать, всё держа ее руку. Потом выпустил, поболтал ногами под одеялом и закутался. И так мне хорошо. Я затих и думал: «я люблю няню, няня любит меня и Митиньку, а я люблю Митиньку, а Митинька любит меня и няню. А няню любит Тарас, а я люблю Тараса, и Митинька любит. А Тарас любит меня и няню. А мама любит меня и няню, а няня любит маму, и меня, и папу, и все любят и всем хорошо». И вдруг я слышу вбегает экономка и с сердцем кричит что-то об сахарнице, и няня с сердцем говорит, она не брала ее. И мне становится больно, и страшно, и непонятно, и ужас, холодный ужас находит на меня, и я прячусь с головой под одеяло. Но и в темноте одеяла мне не легчает. Я вспоминаю, как при мне раз били мальчика, как он кричал, и какое страшное лицо было у Фоки, когда он его бил:
– А не будешь, не будешь, – приговаривал он и всё бил. Мальчик сказал «не буду». А тот приговаривал «не будешь» и всё бил. И тут на меня нашло. Я стал рыдать, рыдать. И долго никто не мог меня успокоить. Вот эти-то рыдания, это отчаяние были первыми припадками моего теперешнего сумашествия. Помню другой раз это нашло на меня, когда тетя рассказала про Христа. Она рассказала и хотела уйти, но мы сказали:
– Расскажи еще про Иисуса Христа.
– Нет, теперь некогда.
– Нет, расскажи, – и Митинька просил рассказать. И тетя начинала опять то же, что она рассказала нам прежде. – Она рассказала, что его распяли, били, мучили, а он всё молился и не осудил их.
– Тетя, за что же его мучили?
– Злые люди были.
– Да ведь он был добрый.
– Ну будет, уже 9-й час. Слышите.
– За что они его били? Он простил, да за что они били. Больно было. Тетя, больно ему было?
– А может быть это не правда, его не били.
– Ну будет.
– Нет, нет, не уходи.
И на меня опять нашло, рыдал, рыдал, потом стал биться головой об стену.
–
Так это находило на меня в детстве. Но с 14-ти [лет], с тех пор, как проснулась во мне половая страсть, и я отдался пороку, всё это прошло, и я был мальчик, как все мальчики. Как все мы, воспитанные на жирной излишней пище, изнеженные, без физического труда и со всеми возможными соблазнами для воспаления чувственности, и в среде таких же испорченных детей, мальчики моего возраста научили меня пороку, и я отдался ему. Потом этот порок заменился другим. Я стал знать женщин и так, ища наслаждений и находя их, я жил до 35 лет. Я был совершенно здоров, и не было никаких признаков моего сумашествия. Эти 20 лет моей здоровой жизни прошли для меня так, что я теперь ничего из них почти не помню и вспоминаю теперь с трудом и омерзением.
Как все мальчики моего круга умственно здоровые, я поступил в гимназию, потом в университет, где и кончил курс по юридическому факультету. Потом я служил немного, потом сошелся с моей теперешней женой и женился и жил в деревне, как говорится, воспитывал детей, хозяйничал и был мировым судьей. На 10-м году моей женитьбы случился со мной первый припадок после моего детства.
Мы скопили с женой деньги от ее наследства и моих свидетельств за выкуп и решили купить именье. Меня очень занимало, как и должно быть, увеличение нашего состояния и желание увеличить его самым умным способом, лучше, чем другие. Я узнавал тогда везде, где продаются имения, и читал все объявления в газетах. Мне хотелось купить так, чтобы доход, или лес с именья покрыл бы покупку, и я бы получил именье даром. Я искал такого дурака, который бы не знал толку, и раз мне показалось, что я нашел такого. Именье с большими лесами продавалось в Пензенской губернии. По всему, что я разузнал, выходило, что продавец именно такой дурак, и леса окупят ценность имения. Я собрался и поехал. Ехали мы сначала по железной дороге (я ехал с слугою), потом поехали на почтовых перекладных. Поездка была для меня очень веселая. Слуга, молодой, добродушный человек, был так же весел, как и я. Новые места, новые люди. Мы ехали, веселились. До места нам было 200 с чем-то верст. Мы решили ехать не останавливаясь, только переменяя лошадей. Наступила ночь, мы всё ехали. Стали дремать. Я задремал, но вдруг проснулся. Мне стало чего-то страшно. И как