себѣ, чтобы вопервыхъ накормить, а потомъ одѣть и оставить даже у себя, если они захотятъ.36 Я пришелъ въ переднюю. Нищіе мои остановились у двери, снявъ шапк[и]. Мнѣ самому въ первую минуту показалось, что это такъ надо. Но я вспомнилъ Е[вангеліе], то, что мы братья, и я преодолѣлъ ложный стыдъ, который удерживалъ меня, и ввелъ ихъ въ переднюю.
– Войдите, войдите, сейчасъ, – говорилъ я, еще болѣе испытывая ложный стыдъ, когда они вошли въ переднюю. – Сейчасъ я дойду къ женѣ, узнаю, спрошу.
Я пошелъ въ37 свой кабинетъ, но тутъ
ВАРИАНТЫ К «ХОЛСТОМЕРУ».
*№ 1.
<съ уходящаго Васьки, пошелъ къ дому. Проходя мимо господскаго манежа, онъ38 остановился, долго смотрѣлъ на вычурный уже состарѣвшійся расписной фронтонъ, который онъ видѣлъ уже болѣе 30 лѣтъ, потомъ снялъ шляпу, почесалъ голову, опять надѣлъ шляпу, покачалъ головой и усы и борода раздвинулись отъ недоумѣвающей не то укоризненной, не то насмѣшливой улыбки. Чудно! и онъ еще засмѣялся и еще покачалъ головой, при чемъ шляпа попала на мѣсто. Между тѣмъ> все выше и выше поднималось небо.
*№ 2.
<На варкѣ же, какъ только спустили его съ оброти, онъ прошелъ подальше отъ толпы молодежи по за столбами въ свой привычный уголъ и отставивъ ногу опустилъ голову.
– Что, взялъ, старая дрянь, сволочь, – заговорили кобылки. – Тоже кусаться, мужикъ сиволапый, Богъ знаетъ откуда взятъ, родился отъ мужички изъ сохи и гдѣ нибудь на задворкѣ и меня, Сметанкину правнучку смѣетъ… Скотина! – Меринъ не отвѣчалъ и только переставилъ ногу. – И мать то его свинья какая нибудь была, а не лошадь и отецъ не одинъ можетъ быть.....
– Нѣтъ! это слишкомъ, – вдругъ вскричалъ пѣгой. – Я не хотѣлъ говорить, но ежели ужъ вы семейство мое хотите позорить, я долженъ говорить, я не могу молчать…
Кобылки засмѣялись было.
– Смотри, смотри, какъ расходился.
– Молчать!! – крикнулъ пѣгой, величественно вскинувъ голову и отдѣливъ хвостъ. – Съ кѣмъ вы говорите, дрянь. Вы сволочь! Кто я, вы хотите знать?
– Да.
– Такъ знайте же.
Кобылки притихли. Что-то было повелительное и величавое въ звукахъ и движеньяхъ старика.
– Кто тотъ, на комъ возятъ воду и загоняютъ васъ, кто тотъ, у кого нѣтъ цѣлаго мѣста на спинѣ, уши прорваны, копыты обиты, ноги поломаны, кто тотъ, у кого нѣтъ ни друга, ни защитника, ни между вами, ни между [людьми], кто тотъ, чья участь хуже участи собаки, кто посмѣшище и чучела для всякой дѣвчонки? Кто я? – Да я былъ лошадь, я былъ силенъ, былъ счастливъ и любимъ.
– Да кто же ты? что такъ кричишь, шута изъ себя дѣлаешь? – проговорила приподнимая голову старая жеребая кобыла, улегшаяся на соломѣ.
– Шута? Да. – Все больше и больше разгорячаясь прокричалъ меринъ. – Кто я? – Онъ долго помолчалъ и на варкѣ все затихло. – Я Хлостомѣръ, – проговорилъ онъ внятнымъ и Мочаловскимъ шопотомъ.
– Да, я Хлостомѣръ, друзья мои! – повторилъ меринъ тронутый и смягченный39 выраженьемъ удивленія и раскаянья, отразившагося на всемъ табунѣ и всѣмъ сообщившагося. – Да, я знаменитый пѣгой, сынъ Добраго 1-го и Телки, – сказалъ [онъ], – я любимецъ Его, я тотъ, котораго отъыскиваютъ и не находятъ охотники. – Хотя и было въ тонѣ и словахъ мерина такая сила убѣжденія, что невольно толпа съ перваго мгновенія повѣрила ему, но во вторую за тѣмъ минуту явилась тѣнь сомнѣнія и многія оглянулись на старую, съ обсыпанной гречкой головой, старую Вязопуршу, дочь Добраго 2-го, <слѣдовательно кузину Хлостомѣра>, которая медленно волоча ноги, услыхавъ общее движенье <и слова40 Хлостомѣра>, подходила къ нему.
– Ты Хлостомѣръ, – проговорила она дрожащимъ голосомъ. – Боже! И какъ я любила тебя и какъ ты хорошъ былъ. Да это онъ. Но ужасно!
– И ты какъ перемѣнилась, – сказалъ Х[лостомѣръ], – я не хотѣлъ открываться, зачѣмъ будить сладкія, невозвратимыя воспоминанія. Я любилъ тебя. – Они ближе подошли другъ къ другу и перегнувъ шеи другъ за друга долго чесали холки и въ глазахъ у нихъ были слезы.41 Остальные молчали. Когда прошла первая радость и испугъ свиданья, Вязопурша подняла голову и спросила, какъ спрашиваютъ кобылы, чтобы онъ разсказалъ ей все, что дѣлалъ съ тѣхъ поръ, какъ они не видѣлись.
– Цѣлая жизнь не разсказывается въ двухъ словахъ, – грустно улыбаясь отвѣчалъ Хлостомѣръ, – но мнѣ спать не хочется и я разскажу тебѣ въ общихъ чертахъ…..
– Нѣтъ, все, все разскажи, – отвѣчала она.
– Все, все разскажите, – подхватили молодые голоса.
Хлостомѣръ помоталъ головой какъ будто припоминая, подвинулся къ навѣсу такъ, чтобы всѣмъ были слышны его слова, и началъ. Молодежь молча и тихо толпилась около него, кладя другъ другу шеи на спины. Вязопурша, самая старая изъ кобылъ, еще изъ Хрѣнового, подошла, положила голову на шею мерина, почесала его, тяжело вздохнувъ легла подлѣ на свѣжую солому. Было темно. Мѣсячный свѣтъ только виднѣлся изъ-за навѣса, самаго мѣсяца не видно было, роса была опять свѣжая и ложилась на солому двора и серебрила воздухъ. Подъ навѣсомъ тѣни были черны. За дворомъ постукивалъ караульщикъ и лаяли собаки. Изрѣдко шевелились ноги по соломѣ и стучали копыты о стѣны. Все было тихо и меринъ разсказывалъ.
Вечеръ 1-й.
– Я родился въ Хрѣновомъ, – началъ Хлостомѣръ. – Отца своего я не зналъ, какъ и всѣ благородныя лошади. Только впослѣдствіи мать говорила мнѣ про него, когда ее водили къ нему. Она говаривала, что это былъ Богъ Аполлонъ и она весной всегда бывала влюблена въ него. Мать моя Телка была первая красавица всего Хрѣноваго. Она была еще молода. Старшему брату было 4 года и онъ не имѣлъ цѣну. Я разъ только видѣлъ его. Онъ возвращался съ наѣздникомъ съ проѣздки, когда мы возвращались съ поля. Всѣ кобылы заржали и даже мать, не зная, что это былъ ея сынъ. Онъ былъ гнѣдой и хорошъ, какъ42 ясный день.
Самъ Графъ былъ тутъ. Съ нимъ были человѣкъ 5 охотниковъ. Онъ указалъ на меня и сказалъ: – Вонъ этотъ пѣгашка его братъ. – Хорошъ! – сказалъ кто-то. – Пѣгой, – сказалъ другой. Я не понялъ его.
Онъ былъ отъ другаго гнѣдаго отца, а я отъ сѣраго и потому вышелъ пѣгой. Пѣжина составила всю мою участь и счастье и несчастье.
*№ 2-а.
<Ему не дали покоя и тутъ. Началась такая возня, что Конюшій сказалъ табунщику и табунщикъ пришелъ на дворъ и разогналъ всѣхъ. Меринъ былъ избитъ и искусанъ. Онъ легъ. Всѣ столпились вокругъ него. Все затихло. Онъ тяжело вздыхалъ и пошевеливалъ ушами. Всѣ вокругъ него точно слушали, точно удивились всѣ чему-то и зашевелились по соломѣ.>
*№ 3.
Все затихло, только слышались вздохи и переставленіе ногъ по свѣжей соломѣ. Меринъ молча поводилъ прорванными черными губами . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
– Да, друзья мои, говорилъ пѣгой меринъ, я, какимъ вы меня видите, опоеннымъ, кривобокимъ, безъ цѣлаго мѣста на тѣлѣ, безъ хвоста и гривы, подъ сѣдломъ табунщика, водовозъ – я не то, что думаютъ обо мнѣ эти люди и что вы думали, я Хлыстомѣръ.
*№ 4.
Что значили слова: моя лошадь? Я понимаю, что значитъ: моя нога, моя голова, мой хвостъ; но почему же моя лошадь? Ежели бы это значило то, что тотъ, кто меня называетъ своимъ, тотъ и кормитъ меня, я бы понялъ, – но <кормили меня различные люди>, кормилъ меня конюхъ, не называвшій меня своимъ. Ежели бы это значило, что бьетъ меня тотъ, кто называетъ своимъ, я бы понялъ; но и били меня различные люди.
*№5.
Въ этомъ заключается главная страсть людей, и для того, чтобы говорить про какую либо вещь – мое, они готовы всѣмъ пожертвовать.
*№ 6.
Я провелъ ужасную ночь. Я передумалъ43 много въ эти 12 часовъ; но за это время навсегда рѣшились судьба и направленіе моей жизни. Всѣ радости жизни навсегда были потеряны; но несмотря на то я жилъ, и долженъ былъ долго жить, я это чувствовалъ.
*№ 7.
Государь говорить: Государство мое; но Государство это не содѣйствуетъ нисколько Его личному благосостоянію. Онъ не имѣетъ вслѣдствіе этой собственности ни больше силы, ни больше ума, ни больше образованія, ни главнаго, что дороже всего каждому животному, – ни больше досуга.
*№ 8.
Люди подлежать желанію называть вещи – мое, а мы свободны отъ44 низкаго инстинкта. Прежде отыскивая эту истину, я спрашивалъ себя: не означаетъ ли – мое какой нибудь прямой и существенной выгоды права или силы или обязанности для человѣка?
*№ 9.
Первое, моя пѣгая шерсть, сдѣлавшая меня въ глазахъ людей какимъ-то выродкомъ, несмотря на мою красоту и силу моего тѣла. Второе, измѣна и непостоянство моей матери; и третье, пріобрѣтеніемъ права конюшева между людьми называть меня своимъ жеребенкомъ.
*№ 10.
Что мнѣ было дѣлать? Какъ провести эту жизнь? Какъ заглушить въ себѣ45 сознаніе того исключительно несчастнаго положенія, въ которомъ я находился? Какъ въ этомъ, такъ и во многихъ другихъ случаяхъ есть только одно спасеніе для лошади. Это спасеніе есть трудъ. Вѣчный, непрестанный трудъ съ сознаніемъ того, что трудъ этотъ не приноситъ никакой пользы для себя и едва ли другимъ приноситъ какую либо пользу. Но какъ было трудиться стоя въ денникѣ? Никто не запрягалъ меня, а я готовъ бы былъ возить воду, ходить по колесу на рушалкѣ. Ожидая этаго времени, я сталъ оказывать усердіе при каждомъ удобномъ случаѣ. Я сталъ ѣсть, пить и спать, приготовляя себя къ труду. И скоро признаки моего усердія увѣнчались успѣхомъ.
*№ 11.
Одинъ разъ ѣздили Лебедя. Ген[ералъ] смотрѣлъ на часы. Лебедь46 была самая рѣзвая лошадь того времени. Онъ былъ хорошъ, гордъ, благороденъ,47 а я бѣжалъ шибче его, но никто не обращалъ на меня вниманія и не мѣрилъ моихъ шаговъ.
*№ 12.
Удивительное дѣло, – продолжалъ Холстомѣръ въ48 этотъ вечеръ. Я пришелъ въ своемъ разсказѣ къ тому лучшему времени жизни, которое