и женатый человек, что было очень редко среди кавказцев.
Я был нижним чином и лечился от изнурившей меня лихорадки. И майор Петров и его жена были очень добры ко мне, и я часто запросто бывал у них. И я невольно вспоминал………1066 из «Капитанской дочки», только с той разницей, что Марья Дмитриевна за одно…………..1067 по чувствам, которые я к ней испытывал1068. Я был и благодарен ей за ее материнское попечение обо мне, и вместе с тем не мог не1069 испытывать к ней1070 того особенного поэтического чувства самой чистой влюбленности, которая так естественна очень молодым людям и которая особенно усиливалась на Кавказе, где женское общество так редко.
Я начинал уже поправляться, пароксизмы повторялись уже через два и три дня и я с грустью собирался ехать к полку, когда случилось в нашем укреплении необыкновенное событие.
Это было в июне. Часу в девятом я вышел на улицу и направился к дому Ивана Матвеевича. Солнце1071 выходило из за гор, и больно было смотреть на белые мазанки на противуположной стороне улицы,1072 но зато, как всегда, весело и торжественно смотреть на матовую теперь цепь белых1073 громад, как всегда из скромности старавшихся быть похожими на облака.
Я, как всегда, радостно поздоровался с ним и по тенистой стороне улички подошел к углу, за которым был домик воинского начальника. Только что я повернул за угол, как1074 навстречу мне показалась партия всадников. Двое ехали впереди1075 и имели вид начальников, позади их, часто1076 стуча копытами по1077 дороге, ехали вооруженные. Первое чувство мое было страх: тогда немирные партии врывались в русские укрепления и грабили и убивали, и опасность была везде. Но эти всадники ехали слишком смирно и притом в1078 конвое были донские казаки.1079 Это были мирные, но кто такие, я не мог догадаться.1080 Один из1081 ехавших впереди был очевидно офицер из горцев.
Он был в черной черкеске с галунами на хозырях и белом бешмете, оружие было с серебряными хозырями, лошадь под ним была крупная, золотистая, карабахская. Сам он был сухой, горбоносый, черный, тип очень обыкновенный на Кавказе, особенно в Закавказьи.
Другой, ехавший на белой, небольшой и не сытой, но превосходной по ладам и с арабской головой лошади, был1082 широкоплечий, сухой человек в папахе.1083 Он был одет в белую черкеску,1084 стянутую ремнем без набора, на котором спереди висел большой, золотом отделанный кинжал, такой же пистолет был за спиной, папаха его была обмотана какой-то белой тканью. Он сидел высоко на седле, с очень согнутыми ногами на коротких стременах, в ноговицах и красных чувяках. Лицо этого человека было самое простое: небольшой нос, маленькая черноватая бородка, довольно толстые, строго сложенные губы под небольшими усами. Если было что особенного в лице, так это были почти сходящиеся на лбу брови и очень широко расставленные1085 красивые, выпуклые и блестящие глаза. Он был человек во всей силе, и ему можно было дать от тридцати пяти до пятидесяти лет. Конные встретились со мною, когда я не дошел, а они немного проехали дом воинского начальника.
— Где дом воинский начальник? — спросил меня офицер из горцев по русски с горским акцентом.
Я указал ему.
— Поды, скажи Хаджи-Мурат1086 прислали, — сказал он мне.
Я взглянул1087 на Хаджи-Мурата и не верил своим глазам. Хаджи-Мурат тоже взглянул на1088 меня, потом подозвал ехавшего за ним корноухого, рыжего с красным лицом чеченца в оборванной черкеске и заломленной назад, курпеем к голове, папахе. Чеченец заговорил с ним не на татарском языке, который я понимал немного, а1089 по чеченски, с теми странно гортанными звуками, которыми отличают этот язык от всякого другого.
Хотя это было и не мое дело, я пошел в дом с заднего крыльца и застал Марью Дмитриевну в кухне, где она, засучив рукава, размещала по формам такие же белые, как и ее руки, комки теста.
— Где Иван Матвеевич?
— Да что случилось, зачем вам?
— Хаджи-Мурат приехал, спрашивает Ивана Матвеевича.
— Да что вы, с ума сошли?
— Стоит у крыльца.
— Иван Матвеевич в канцелярии. Подите, что ли, кликните. Да не может быть? Да зачем же он сюда? — всё спрашивала Марья Дмитриевна, спуская однако рукава своего платья.
— Да кто ж его знает.
— Ну, так идите, зовите Ивана Матвеевича, — сказала Марья Дмитриевна, ощупывая рукой шпильки в своей густой косе и самую косу, и вместе со мною вышла на крыльцо своей молодецкой походкой.
Всадники всё еще стояли, как я их оставил. Офицер поздоровался с Марьей Дмитриевной.
— Этот — Хаджи-Мурат? — спросила она.
— Он самый, — повторил офицер.
Хаджи-Мурат же, вероятно поняв, что говорили о нем, улыбающимися глазами посмотрел1090 на миловидную русскую женщину и как то странно покачал головой.
II
Канцелярия была недалеко, и я застал Ивана Матвеевича, сердито распекающего писаря. Когда я рассказал ему, в чем дело, он поморщился и крякнул. Ему очевидно страшна была ответственность, которая налагалась на него от присутствия Хаджи-Мурата, но думать было нечего, он послал вестового принести себе шашку, по дороге надел ее и, не переставая курить и ворчать на начальство, подошел к своему дому. У крыльца стояли, спешившись, только конвойные — восемь казаков и четыре горца, и держали в поводу лошадей: горского офицера и белого кабардинца Хаджи-Мурата. Очевидно Марья Дмитриевна1091 взяла их в дом. Это не понравилось Ивану Матвеевичу, и он тут же распорядился очистить для приезжих квартиру у отставного каптенармуса Лебедева и вошел в дом.
Я же пошел к себе.
С тех пор я не видал Хаджи-Мурата, несмотря на то, что в укреплении только и речи было что о нем, и между офицерами и даже солдатами. К нему, как рассказывали, выходили лазутчики из гор, и он с ними о чем то переговаривался. Кроме того, что я боялся быть лишним, придя в это время к Ивану Матвеевичу, меня еще1092 за эти дни опять оттрепала сильнейшая лихорадка, и только на третий день, накануне отъезда Хаджи-Мурата из нашей крепости, мне удалось не только увидать его, но по приглашению Ивана Матвеевича провести с ним вечер и слышать его рассказ через переводчика о своей жизни. Оказалось, что Марья Дмитриевна в виду опасности, которую представляло для Ивана Матвеевича бегство Хаджи-Мурата, и невозможности следить за ним, если бы он жил на другой квартире, решила поместить его у себя. Она отдала ему две передние комнаты и, несмотря на то, что ссорилась с его нукерами, особенно с рыжим, которого она было выгнала из кухни, за что тот чуть не зарезал ее, она с Хаджи-Муратом вошла в самые дружеские сношения, так что он подарил Ивану Матвеевичу свой золотом отделанный кинжал, как только Иван Матвеевич имел неосторожность похвалить, и еще тонкую, белую бурку с серебряными застежками, которую похвалила Марья Дмитриевна. Хотя Марья Дмитриевна и уговорила мужа отдарить Хаджи-Мурата золотыми неидущими часами,1093 она все таки была тронута его щедростью1094 и хвалила его.
Когда я в этот вечер пришел к Ивану Матвеевичу, Хаджи-Мурат молился Богу. Он очень строго исполнял пятикратную молитву с омовениями, и для этого ему было отведено место на заднем крылечке. Марья Дмитриевна пригласила меня посмотреть на него в окно. Он1095 сидел на бурке1096 на корточках, и, очевидно ничего не видя и не слыша, шептал что-то, обращаясь на восток, потом встал на бурку босыми только что вымытыми ногами, из которых одна была короче другой, еще что-то проговорил и сел обуваться.
Мы ушли и1097 сели в гостиной, ожидая его.
1098После чая Хаджи-Мурат в своей папахе и чалме уселся с ногами1099 на тахту, достал из под1100 серебряного кинжала, которым он заменил подаренный1101 Ивану Матвеевичу, булатный ножичек, и приказав нукеру подать себе лучинку, понемногу строгал ее своими загорелыми, сухими жилистыми руками, собирая, чтобы не сорить, обрезки в полу черкески, и рассказывал. Переводчик, сидя на полу на кошме, внимательно глядел в рот Хаджи-Мурата, пока он говорил, и потом переводил дурным русским языком. Зная по татарски, я иногда поправлял и дополнял его перевод. Иван Матвеевич, еще два офицера и я сидели за чайным столом, и тут же сидела Марья Дмитриевна, вязавшая чулок, когда не наливала чай. Из за двери видны были денщик и Спиридов, фельдфебель, слушавший рассказ.
Вся эта история, несмотря на то что Хаджи-Мурат рассказывал ее очень скромно, была очень удивительна и совершенно соответствовала тому, составившемуся среди русских мнению о необыкновенной удали и влиянии этого человека.
Сущность его истории была в том, что он, аварец бедной семьи, сблизился с аварскими ханами и, когда1102 наследник Кази-Муллы, начавшего священную войну против неверных, Гамзат,1103 предательски убил1104 не хотевших покориться ему и державшихся русской стороны молодых аварских ханов, он один с братом Османом бросился на Гамзата в мечети и убил его, а потом поднял всю Аварию и под покровительством русских, получив даже чин русского прапорщика, стал управлять ею. Но, как он говорил, враг его Ахмет-Хан,1105 наклеветал на него русским, будто он хочет перейти к Шамилю,1106 и его схватили и повели судить. Сначала, как он рассказывал, его привязали к пушке и караулили, так что он не мог бежать, но когда его1107 повели в крепость, где должны были судить, он вырвался и ушел.
Вырвался он в то время, как его вели по горной тропинке.1108 Решив, что всё равно пропадать, он выбрал время и место, когда тропинка была так узка, что только один солдат держал его за веревку, которою были связаны руки, остальные же растянулись по одному.1109 Он рванулся и вместе с солдатом, ведшим его, бросился под кручь. Солдат убился на смерть, а он сломал ребра и ногу, но его нашли, ребра залечили, а нога осталась короткая. Потом, когда он выздоровел и узнал, что его враг Ахмет-Хан убил покалечив всех его братьев, он1110 решил уйти к Шамилю и1111 с тех пор воюет с русскими. То, что он делал у Шамиля, мы все знали. Он делал чудеса смелости и удали.1112 Среди дня врывался в города и укрепления и уводил пленных и лошадей, и стада рогатого скота; чтобы отомстить врагу своему Ахмет-Хану,1113 ворвался в его ханство и увез его жену.1114 Про это он уже не рассказывал, это мы все знали. Он рассказал только подробно про то, что1115 он поссорился с Шамилем, и1116
ни за что не простит ему то, что он хотел осрамить его, и покажет русским, как взять Шамиля и кончить войну.
Мое впечатление, да и Ивана Матвеевича и почти всех было то, что всё, что он рассказывал про себя, было правда, то