сказалъ Левинъ, и съ тѣмъ всегдашнимъ заблужденіемъ счастливыхъ людей онъ началъ разсказывать свое счастье, что ребенку ихъ теперь лучше, что они для его здоровья жили въ Москвѣ и теперь ѣдутъ въ деревню. – А вы когда ѣдете? Долли опять собирается къ вамъ, – говорилъ онъ.
– Я думаю, мы завтра ѣдемъ. У Алексѣя Кирилыча есть дѣла, – проговорила Анна.
– Да, онъ говорилъ намъ.
– Вы гдѣ его видѣли?
– Онъ вчера былъ у насъ.
– Да, правда, сказала Анна, – и, наклонивъ голову, пошла дальше съ Грабе. Левинъ вернулся къ женѣ.
«Онъ у Левиныхъ, и мнѣ ни слова. Да, à ses premiers amours»,[1753] думала Анна, и лицо ея было строго и блѣдно.
– Сюда, Анна Аркадьевна, – сказалъ Грабе, указывая ей дорогу, такъ какъ она шла впередъ себѣ, не зная куда.
Степанъ Аркадьичъ разбудилъ ее.
– Браво! – закричалъ онъ, оставивъ свою даму съ Туровцинымъ и подходя къ Грабе и Аннѣ. Степанъ Аркадьичъ былъ уже позавтракавши, и глаза его блестѣли, какъ звѣзды, и шляпа, и бакенбарды, и пальто, и щеки – все лоснилось отъ удовольствія.
– А я нынче вечеромъ хотѣлъ къ вамъ. Ты не можешь себѣ представить, какъ я хохоталъ. Ты видалъ Горбунова? – обратился онъ къ Грабе. – Это удивительно. Онъ вчера былъ въ клубѣ, и я непремѣнно его привезу къ вамъ. Алексѣй дома будетъ?
– Да, привези, пожалуйста, онъ будетъ дома, – отвѣчала Анна, не зная, что говоритъ. У ней столько было въ головѣ необдуманныхъ и въ сердцѣ не улегшихся чувствъ, что ей одной хотѣлось быть дома.
Степанъ Аркадьичъ, разсказывая одну изъ лучшихъ сценъ Горбунова о мировомъ судьѣ и представляя ее въ лицахъ, проводилъ ее до коляски.[1754] Грабе оставался, и она ѣхала одна.
– Это прелесть, этотъ пьяненькій Вашскородіе… – представлялъ Степанъ Аркадьичъ, стоя у коляски. – Ахъ, да, – вскрикнулъ онъ, останавливая кучера и перегибаясь въ коляску ближе къ Аннѣ. – Я могу поздравить тебя.
– Съ чѣмъ? – вздыхая спросила Анна.
– Ты развѣ не получила письма отъ Алексѣя Александровича? Онъ согласенъ.
– Какое письмо? Я ничего не получала.
– Это я немножко, моя душа, виноватъ. Повинную голову не сѣкутъ, не рубятъ. Видишь ли, я уже[1755] съ недѣлю получилъ это письмо на имя Долли, тамъ сказано: «для передачи Аннѣ Аркадьевнѣ». Я не разсмотрѣлъ, да и переслалъ въ деревню къ Долли, а вчера она ужъ мнѣ назадъ прислала. Я нынче велѣлъ къ тебѣ отнести. Да, поздравляю. Я, душа моя, такъ искренно радъ, что всѣ твои мученья, моей бѣдняжки милой, кончатся. И въ самомъ дѣлѣ, что за глупость съ его стороны не соглашаться. Ну, прощай, душа моя, à ce soir, [1756] сказалъ онъ, тронувъ пальцемъ въ перчаткѣ кучера и рукою дѣлая жестъ поклона.
Сѣрые кровные рысаки дружнымъ ходомъ, безъ секундъ версту, несли щегольскую, чуть покачивавшуюся на мягкихъ рессорахъ игрушку коляску. Анна, прислонясь къ углу и закрывшись зонтикомъ, представляя видъ довольства, красоты и счастья, катилась къ дому и не думала, а съ ужасомъ прислушивалась къ тому безсмысленному и страшному клокотанію, которое происходило въ ея душѣ и угрожало ей чѣмъ то ужаснымъ. «Кити Левина боится меня, чтобы не заразиться той грязью, въ которую я упала, а онъ у нея бываетъ и не говоритъ мнѣ. Я дѣлала avances[1757] Грабе, и онъ сказалъ мнѣ, что мое время прошло. Онъ былъ честолюбивъ. Онъ погубилъ карьеру и не любитъ меня. Онъ влюбленъ въ Машу, воспитанницу. Онъ влюбленъ въ Кити по прежнему, – она не замѣчала, что вмѣстѣ это не могло быть, – онъ скрываетъ отъ меня, онъ лжетъ, я ненавижу. Я рада, что я погубила его. Я бы желала убить его».
Пріѣхавъ домой, она увидѣла, что его нѣтъ, но спросила:
– Алексѣй Кириллычъ не пріѣзжалъ? Какой отвѣтъ?
Ей подали записку: «Я не могу измѣнить своего обѣщанія провести день у maman; вечеромъ я буду». Не снимая шляпы, она[1758] сидѣла въ гостиной съ этой запиской въ рукахъ, когда вошла Аннушка и напомнила:
– Неугодно ли снять шляпу и переодѣться? Да вотъ письмо отъ Степана Аркадьича, принесъ кучеръ.
– Аннушка, что мнѣ дѣлать?[1759]
Анна взяла письмо и, какъ наказанное дитя, съ изогнутымъ отъ готовыхъ рыданій ртомъ,[1760] сидѣла неподвижно.
– Чтожъ объ этомъ такъ сокрушаться, матушка? – сказала Аннушка,[1761] какъ будто понимая.
Анна вскочила.
– Ступай,[1762] уйди, уйди.
[1763]Аннушка вышла.
«Да, что мнѣ дѣлать? Что мнѣ дѣлать? Когда это было, что все было такъ ясно? Давно. Нѣтъ, нынче». Она взглянула на письмо. «Что мнѣ читать! Что мнѣ за дѣло! Да, но Стива говоритъ, что Алексѣй Александровичъ согласенъ на разводъ. Можетъ быть, и точно я не была права! Зачѣмъ я отказалась, зачѣмъ я мучала его? Можетъ быть, возможно еще. Смириться, помириться, выйти замужъ, уѣхать!»
И вдругъ она ясно поняла на мгновенье, что все то, что ей представлялось, есть выдумки ревности. «Можетъ быть, онъ любитъ еще? Да, но какже онъ не понялъ, какъ я мучаюсь, и не пріѣхалъ? Какъ же онъ обманывалъ меня, не сказалъ, что былъ у Кити? Нѣтъ, все кончено. Да и меня нельзя любить. Грабе напомнилъ мнѣ, что я стара. И все, что было во мнѣ, онъ взялъ. Онъ гордится, онъ хвасталъ мною, и теперь я не нужна ему. Нѣтъ, я ненавижу его. Нѣтъ, все кончено. Но что же дѣлать? Что дѣлать? Я пропала».
Чтобы спасти себя отъ злобы и отчаянія, которыя душили ее, чтобы развлечься, она распечатала письмо Алексѣя Александровича и стала читать.[1764] «Но письмо сейчасъ прочтется, и тогда дѣлать нечего». Она позвонила.
– Скажи, чтобы лошадей не отпрягали. Мнѣ надо ѣхать. Или, если они устали, чтобы запрягли другихъ, разгонныхъ. Мнѣ надо ѣхать.
Она хотѣла ѣхать къ Долли.[1765] Когда лакей ушелъ, она стала читать письмо знакомаго, четкаго почерка Алексѣя Александровича. Только что она прочла первыя строки – «съ разныхъ сторонъ я слышу намеки и даже выраженные упреки въ томъ, что я отказывалъ въ разводѣ», только что она прочла эти строки, она, какъ живаго, увидала передъ собой Алексѣя Александровича съ его голубыми, кроткими глазами, съ его напухшими синими жилами и звуками его интонацій и треска пальцевъ. Она читала дальше: «Еще прошлаго года я передалъ вамъ, что, потерявъ столь многое въ томъ несчастіи, которое разлучило меня съ вами, потерять еще немногое – свое уваженіе къ самому себѣ, пройти черезъ унизительныя подробности развода я могу и согласенъ, если это нужно для вашего счастья. И тогда вы передали мнѣ, что не хотите этаго. Если рѣшеніе ваше измѣнилось, потрудитесь меня о томъ увѣдомить. Какъ ни тяжело это для меня будетъ, я исполню ваше желаніе, тѣмъ болѣе что тѣ, которые говорили мнѣ теперь объ этомъ предметѣ, выставляли причину, вполнѣ заслуживающую вниманія, – именно то, что будущіе дѣти ваши при настоящемъ порядкѣ вещей должны незаконно носить мое имя или быть лишены имени. Какъ ни мало я имѣю надежды на то, чтобы вы обратили вниманіе на тѣ слова, которыми я намѣренъ заключить это письмо, я считаю своимъ долгомъ сказать вамъ ихъ и прошу васъ вѣрить, что они сказаны искренно и вызваны[1766] воспоминаніемъ тѣхъ чувствъ, которыя я имѣлъ къ вамъ. Никогда не бываетъ поздно для раскаянія. Если бы, что весьма возможно съ вашей любовью къ правдѣ и природной честностью, чтобы вы убѣдились, что жизнь, которую вы избрали, не удовлетворяетъ и не можетъ удовлетворить васъ, и вы почему нибудь захотѣли вернуться ко мнѣ, къ прежней жизни, похоронивъ все прошедшее, я приму васъ съ ребенкомъ вашимъ, котораго я люблю, и никогда, ни однимъ словомъ не напомню вамъ прошлаго и буду дѣлать все отъ меня зависящее, чтобы сдѣлать ваше счастье. Прощеніе, которое я отъ всей души далъ вамъ во время вашей болѣзни, я никогда не бралъ и не беру назадъ. Я считаю своимъ долгомъ написать это теперь, такъ какъ отъ вашего отвѣта будетъ зависѣть разводъ и вступленіе ваше въ новый, по моему мнѣнію, незаконный бракъ, и тогда ужъ соединеніе ваше со мною было бы невозможно. Въ ожиданіи вашего отвѣта остаюсь Вашъ покорный слуга А. Каренинъ».
Читая это письмо, съ Анной случилось странное: она читала письмо и понимала его, но въ головѣ сдѣлался туманъ. Она чувствовала, что толпится рой мыслей, но ни одну она не могла сознать ясно. Въ сердцѣ же была тревога тоже неопредѣленная. И то и другое было страшно и требовало отъ нея движенья. Она пошла, поспѣшно переодѣлась и, когда ей сказали, что лошади поданы, поспѣшно сѣла и велѣла ѣхать къ Облонскимъ. Но только что она сѣла въ коляску и поѣхала, въ головѣ ея вдругъ стало все такъ ясно, какъ никогда не было. Она вновь въ воображеніи читала письмо, понимая не только каждое написанное слово, но понимая всѣ тѣ слова, изъ которыхъ выбиралъ Алексѣй Александровичъ, когда писалъ письмо, понимая весь ходъ его мыслей, такъ, какъ никогда не понимала, какъ будто она сама писала это письмо, какъ будто душа его была обнажена передъ нею, и ей даже страшно дѣлалось.[1767] Она понимала, что онъ надѣется на ея возвращеніе и желаетъ его потому, что она физически нужна для него, но что вмѣстѣ съ тѣмъ онъ это свое чувство одѣвалъ въ христіанское прощеніе, и она понимала, что онъ былъ не виноватъ и что физическое чувство привычки и христіанское прощеніе были искренни. Она понимала и то, что онъ дѣйствительно любилъ не свою дочь Лили именно потому, что ея рожденіе было связано съ счастливымъ и высокимъ для него чувствомъ умиленія и что онъ любилъ Лили потому самому, почему она не любила ее: ея рожденіе было связано для нея самой съ воспоминаніемъ зла, которое она сдѣлала ему. Она все понимала это теперь, всѣ закоулки его и своей души, и это пониманіе не размягчило ее: напротивъ, она видѣла все это и многое другое въ холодномъ и жестокомъ, пронзительномъ свѣтѣ. Мысли ея, какъ будто пользуясь этимъ вдругъ сдѣлавшимся свѣтомъ, съ необычайной быстротой переносились съ одного предмета на другой.[1768] Она взглянула на лошадей, и, замѣтивъ, что кучеръ не переложилъ разгонныхъ, она перенесла ту же проницающую ясность мысли на мгновеніе на Филиппа, лошадей и лакея. «Филиппу не хотѣлось трудиться закладывать, а онъ знаетъ, какъ и всѣ въ домѣ, что у ней несогласіе, и отъ этаго онъ позволяетъ себѣ. Онъ знаетъ, какъ Алексѣй Кириллычъ жалѣетъ сѣрыхъ. А потомъ онъ скажетъ, что я велѣла. Ну, да теперь все равно. И Петръ лакей пришелъ самъ доложить, чтобы посмотрѣть, что я дѣлаю. Онъ видитъ