ни на минуту не забывая, куда плыть, и надо грести, и что подъ ногами вода и на рукахъ мозоли, и что, только много поработавъ веслами, можно пуститься на минуту и насладиться плаваніемъ.
Одно же изъ самыхъ[1559] неожиданныхъ и не совсѣмъ пріятныхъ чувствъ, испытываемыхъ имъ въ это время, было безпрестанное пониженіе его гордости, признаніе того, что онъ не только не лучше и не умнѣе другихъ людей, какъ онъ любилъ это думать, а то, что ему надо много и много стараться для того только, чтобы не быть хуже и глупѣе другихъ людей. Бывало, холостымъ, глядя на чужую супружескую жизнь, на ссоры, столкновенія, ревность, денежное стѣсненіе, онъ только презрительно улыбался въ душѣ. Для своей будущей супружеской жизни онъ нетолько не допускалъ возможность (о невѣрности[1560] онъ и не позволялъ себѣ думать) несогласій, столкновеній, ссоръ, сценъ ревности, но и всѣ пріемы его супружеской жизни, казалось ему, должны были быть во всемъ совершенно непохожи на жизнь другихъ. Самыя обыкновенныя вещи, какъ то: визиты жены, наряды, денежная зависимость другъ отъ друга, – все это казалось ему оскорбительнымъ. Какъ[1561] дѣти говорятъ: «когда я выросту большой, у меня будетъ все по особенному», такъ и онъ говорилъ въ душѣ, что у него въ супружествѣ все будетъ по особенному.[1562] Жена его, будущія дѣти были для него такая святыня, что никто не долженъ былъ смѣть думать и говорить про это безъ набожности, той самой, которую онъ испытывалъ. Потомъ сама жена его представлялась ему вѣчно тихая, ровная, таинственная и чистая, всегда прекрасная и священная.[1563] И вдругъ вмѣсто всего этаго онъ испыталъ всю дѣйствительность, и эта дѣйствительность на каждомъ шагу принижала его гордость, и принижала такъ,что, онъ чувствовалъ, виноватъ былъ онъ самъ, а не дѣйствительность… Жена его была всѣмъ тѣмъ, чѣмъ онъ только могъ желать ее.[1564] Она была умна, добра, благородна, красива – все что можно было желать, a дѣйствдтельность супружеской жизни на каждомъ шагу принижала его гордость. Стало быть, былъ виноватъ онъ. Онъ чувствовалъ это, но еще не признавался. Онъ былъ гордъ во всѣхъ житейскихъ дѣлахъ, всякое дѣло, какъ скоро возьмешься за него, принижаетъ гордость; но въ житейскихъ дѣлахъ, служба общественная, хозяйственная дѣятельность, наука даже – онъ пыталъ себя въ этихъ дѣятельностяхъ и видѣлъ, что всетаки имѣетъ право быть гордымъ, потому что легче и лучше большинства людей успѣваетъ въ этихъ дѣлахъ; «но почему же, – спрашивалъ онъ себя, – въ супружеской жизни я невольно смиряюсь и вижу, что она не виновата», и не находилъ отвѣта, потому что не зналъ, что всѣ дѣла людскія ничто въ сравненіи съ дѣломъ супружества, понимаемомъ, какъ онъ понималъ его.
Первое время своей супружеской жизни Ордынцевъ вмѣсто тихаго, счастливаго теченія жизни испытывалъ непрестанную борьбу съ женою и цѣлый рядъ то неожиданныхъ разочарованій, то еще болѣе неожиданныхъ[1565] открытій. Во всей жизни его, какъ физической, такъ и нравственной, онъ испытывалъ усиленное напряженіе, не приносящее вознагражденія.
Уже въ эти[1566] 11/2 года было нѣсколько столкновеній съ женою, въ которыхъ Ордынцевъ почувствовалъ, что ему тоже, какъ и другимъ людямъ, нужно прощеніе, и что и она не всегда святая, какъ онъ хотѣлъ, и что ей нужно прощеніе. Первое ихъ столкновеніе произошло[1567] на 3-й день послѣ ихъ сватьбы, и Левинъ никогда не забылъ этаго мучительнаго чувства разочарованія, когда нарушена была его воображаемая вѣчная любовь и согласіе. Столкновеніе произошло отъ того, что онъ заговорилъ о томъ, что онъ боится, что у нихъ не будетъ дѣтей. Ему такъ сильно этаго хотѣлось, что онъ боялся вѣрить въ возможность этаго, и высказалъ свое задушевное желаніе.
– Отчего же ты это думаешь? – спросила она его вдругъ, и лицо ея странно перемѣнилось. Она отдернула отъ него руку.
– Я не думаю, я боюсь.
– Я знаю отчего.
– Ну, я не знаю, – сказалъ онъ сухо, оскорбленный ея безпричинной холодностью.
– Оттого что у тебя не было дѣтей. Да я не хочу этаго знать, – вскрикнула она сердито и заплакала.
Теперь онъ понялъ, что она вспомнила его признанія, когда онъ слишкомъ подробно, желая быть добросовѣстнымъ, разсказалъ ей[1568] о своей любви до женитьбы.
– Неужели я виноватъ, что хотѣлъ, чтобы не было между нами тайнъ и въ прошедшемъ, Кити? – Онъ взялъ ее за руку.
– Довольно, довольно, никогда не говори мнѣ про это, и никогда мы, женщины, не простимъ это и не забудемъ.
И вдругъ помертвѣло и некрасиво сдѣлалось ея лицо и дребезжа зазвѣнѣлъ ея голосъ. Она не могла простить ему того, что она не первая женщина, съ которой онъ въ такой близости. Они помирились. И также неожиданно и оскорбительно возникло столкновеніе изъ за того, что тетушка не любила тѣхъ сдобныхъ хлѣбовъ, которые Кити заказывала къ чаю. И также неожиданно возникло другое столкновеніе то за то, что ей грустно становилось въ уединеніи деревни, то за то что онъ[1569] по какому нибудь слову ея начиналъ ревновать ее къ ея прошедшему, къ Вронскому.[1570] Это проходило, но во все время ихъ первыхъ сношеній чувствовалась натянутость, какъ бы подергиванье въ ту и другую сторону той цѣпи, которой они были связаны. Они не спорили, несмотря на то что онъ, хотя и отвыкая немного, оставался по старому резонеромъ и часто любилъ логически умно и остроумно доказывать. Она спорила рѣдко и не о томъ, съ чѣмъ она несоглашалась, но онъ съ каждымъ днемъ, къ удивленію своему, больше и больше убѣждался, что у нея были тверды не убѣжденія, а былъ твердъ тотъ планъ жизни, по которому не то что она хотѣла жить, а по которому она знала какимъ то таинственнымъ предчувствіемъ, что они будутъ жить. Онъ больше и больше чувствовалъ себя какъ бы въ большомъ[1571] паркѣ, гдѣ только въ извѣстныхъ направленіяхъ прочищены дорожки, a другія, напр[отивъ?], засажены, деревья загорожены, и что въ расположенiи дорожекъ этаго парка есть твердая мысль – планъ. Его мечта была жизнь 9 мѣсяцевъ въ деревнѣ въ совершенномъ уединеніи за своей научной философской работой, 3 мѣсяца въ Москвѣ, въ свѣтѣ. Средства къ жизни ему долженъ былъ дать большой винный заводъ. Управленіе имѣніемъ и домомъ онъ бралъ на себя. Жена должна была, по его понятію, избрать себѣ работу умственную и благодѣтельство въ деревнѣ, школы, и бѣдные, и родильный домъ.[1572]
Въ исполненіи этой общей мечты онъ[1573] въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ встрѣчалъ въ ней[1574] противорѣчіе, въ другихъ согласіе, невыражаемыя словами, но руководившія ихъ жизнью.[1575] Жизнь въ деревнѣ ей нравилась, и не только 9 мѣсяцевъ, но и всегда. Она не хотѣла ѣхать ни за границу, какъ онъ предлагалъ ей, ни въ Москву, но въ деревнѣ она не хотѣла уединенія,[1576] a хотѣла, чтобы друзья и родные ѣздили къ ней, и такъ устраивала домъ.[1577] Винокуренный заводъ она ненавидѣла за его вонь, но принимала большое участіе въ лѣсахъ, садахъ и породистыхъ коровахъ. Управленіе домомъ она взяла сразу просто и естественно въ свои руки, и честь дома, чтобы было чисто и сытно, казалась ея священнымъ долгомъ.
Отстраненіе его отъ общественной деятельности она одобряла и одобряла его умственную работу и поощряла къ ней. Но сама не любила для себя ни умственныхъ, ни филантропическихъ занятій. Когда она сходилась съ народомъ и сердце прямо говорило ей, она помогала и заботилась, но не любила этаго, какъ правильное занятіе.
Года послѣ Ордынцевъ вспоминалъ и удивлялся тому, какъ она угадала его будущую жизнь и начала ее, какъ будто зная все, что будетъ, впередъ.[1578]
–
Было начало Іюля. Большіе сидѣли на терасѣ, дѣти бѣгали передъ домомъ на pas de géants.[1579] Сама Кити сидѣла въ углу поодаль отъ жаровни, на которой старая княгиня варила малиновое варенье. Ордынцевъ былъ на перестройкѣ завода.[1580]
2.
Вышла одна изъ тѣхъ минутъ, рѣдкихъ въ семейной жизни, когда взрослые остались одни, и именно одни, тѣ самые, которымъ надо было переговорить между собою; и кромѣ того, вышло то настроеніе, въ которомъ охотно говорится о задушевныхъ вещахъ. На терасѣ оставались старушка тетушка, варившая варенье, и Княгиня, принимавшая живѣйшее участіе въ вареньи, стоявшемъ на жаровнѣ, Долли съ груднымъ ребенкомъ, заснувшемъ у ней на колѣняхъ, Марья Николаевна въ очкахъ съ своимъ вязаньемъ и сама Кити[1581] въ мягкомъ креслѣ и подальше отъ жаровни. Всѣ въ этомъ домѣ слѣдили теперь за нею, какъ за сосудомъ, наполненнымъ драгоцѣнностью.
Разговоръ перешелъ всѣ самыя интересныя темы: какъ варить малину, съ водой или безъ воды, но тутъ чуть было не установилась враждебность между старушкой теткой и Княгиней. «Не хочетъ ли теща по своему все передѣлывать въ домѣ? Я 30 лѣтъ варю». Марья Николаевна ловко перевела разговоръ на ситчикъ, который она купила дѣвушкѣ, но который такъ хорошъ, что она хочетъ себѣ сдѣлать платье. Ситчикъ навелъ разговоръ на то, что платья бываютъ счастливыя. Кити вспомнила о своемъ желтенькомъ, волшебномъ, какъ она называла, платьѣ. Все важное случалось съ ней въ этомъ платьѣ. Съ этаго разговоръ перешелъ на примѣты и чудеса.
– Да вотъ и не вѣрьте чудесамъ послѣ этаго, – сказала она. – Это необыкновенно. Мало того, что Богъ иногда вмѣшивается въ наши дѣла, говоритъ: «чуръ, этаго нельзя!» или велитъ то и то дѣлать, но тутъ это любезность со стороны Бога, какъ говоритъ Костя. Вѣрно, Богъ ихъ любитъ…
– Да какже это было? – спросила Княгиня, снимая розовыя пѣнки и отряхивая на тарелку съ подтекающимъ кровянымъ сиропомъ.
– Вѣдь вы знаете, маменька, какъ долго[1582] Костя не дѣлалъ предложенія. Его мучало, съ его гордостью, мысль объ[1583] Вронскомъ.[1584] Они, всѣ мущины, – прибавила она, – ужасно ревнивы къ нашему прошедшему и думаютъ, что ихъ прошедшее насъ нисколько не мучаетъ.
– Ну, да это естественно, – сказала Долли.
– Только я не знаю, – вступилась мать Княгиня за свое материнское наблюденіе за дочерью, – какое же твое прошедшее могло его безпокоить? Что Удашевъ ухаживалъ за тобой? Это бываетъ съ каждой дѣвушкой…
– Ну да не про это мы говоримъ, – покраснѣвъ сказала Кити.
– Нѣтъ, позволь, – продолжала мать, – и потомъ, ты сама[1585] не хотѣла мнѣ позволить переговорить съ Вронскимъ. Теперь васъ не удержишь. Отношенія твои и не могли зайти дальше, чѣмъ должно. Я бы сама вызвала его. Впрочемъ, тебѣ, моя душа, не годится волноваться. Пожалуйста, помни и успокойся.
– Я спокойна.
– Ну, маменька, – сказала Долли,[1586] – это было несчастіе. Я знаю, что онъ ждалъ только[1587] матери, чтобы сдѣлать предложеніе. Надо было Аннѣ пріѣхать – и вотъ[1588] примѣръ истинной страсти по первому взгляду.
– Ахъ, пустое, ma chère,[1589] – гадкая, отвратительная женщина,