трех из наших газет, была проведена мысль ~ ввести репрессалии с отъявленно-уличенными в зверствах и мучительствах, турками? — Вопрос о «репрессалиях» против турок был поставлен русской печатью после представления в английский парламент (июль 1877 г.) так называемой «Синей книги», содержавшей «документы» о «русских военных жестокостях» на Балканах. Лживость этих «документов», сфабрикованных турецким правительством и его «европейскими клевретами», очень скоро стала очевидной для «всей беспристрастной европейской печати». Несмотря на это, английские министры «не нашлись сказать в палатах ни одного слова для удовлетворения чести армий, которую они позволили оклеветать в своих „Синих книгах“, и для осуждения турецкого правительства, которому они содействовали в распространении лжи» (Голос. 1877. 29 июля (10 авг.) № 168: передовая «Санкт-Петербург 28-го июля».) В этой же передовой упоминалась газета «Journal de St-Petersbourg», продолжающая «с возрастающей живостью полемику против великобританского правительства по поводу представленных им парламенту документов…». Не рассчитывая на раскаяние турок и содействие «английских министров» в пресечении зверств, газета «Голос» продолжала: «Почин в этом правом деле приходится взять на себя самой России <…> Это обстоятельство заставляет возвратиться к затронутому уже нами в № 163-й <…> вопросу об учреждении на театрах войны международной комиссии для исследования образа действий воюющих и всех фактов, оглашенных в печати и в официальных документах <…> зверства турецких полчищ, не сдерживаемых даже их собственными начальниками, непременно требуют военных репрессалий, без которых наши войска не могут продолжать бой с турками, соблюдая европейские правила войны. Без этих репрессалий, которые только и могут в иных случаях унять разгулявшихся азиатских зверей, наши войска и местные мирные народонаселения были бы преданы в жертву самых страшных, ничем не оправдываемых испытаний» (там же).
375
Они убивают пленных и раненых после неслыханных истязаний, вроде отрезывания носов и других членов. — Достоевский контаминирует как свежие, так и более ранние данные печати о зверствах турецких войск. В хорошо известном ему очерке «Впечатления сербской войны», принадлежавшем перу английского полковника Мак-Ивера, было такое описание надругательств турок над ранеными сербскими и русскими солдатами, попавшими к ним в плен в боях под Делиградом (конец сентября — начало октября 1876 г.): «…иные лежали там, где пали, но все стали жертвами турецкого сострадания, которое есть не что иное, как подлое и дьявольское варварство. У одних отрезаны были уши, у других носы, или глаза вырезаны из головы, или язык из глотки, или руки и ноги отрезаны. Были и еще такие постыдные виды искажения, что и приличие не позволяет описывать их. Так они гнусны, так возмутительны…» (Русский сборник. СПб., 1877. Т. 1, ч. 2. С. 82).
376
У них объявились специалисты истребления грудных младенцев ~ хохот своих товарищей башибузуков. — Ср.: «Явились даже особенные артисты своего дела — башибузуки, изощрившиеся разрывать разом христианских младенцев, схватывая их за обе ноги» (Нов. время. 1877. 14(26) авг. № 524. Отд. «Последние известия». «По рассказам болгарских беглецов из долины Казанлыка»).
377
Министры султана уверяют, что не может быть умерщвления пленных, ибо «Коран запрещает это». — Достоевский имеет в виду следующее газетное сообщение: «По сведениям венской „Presse“, драгоман одного из важнейших посольств в Константинополе осведомился на днях у одного из турецких министров об участи, постигшей русских пленных и раненых после плевненского сражения <…>Драгоман также коснулся слухов об избиении и истязаниях русских раненых в Шипкинском проходе. На это министр возразил, что он не верит этим слухам, так как Коран воспрещает мусульманам убивать пленных» (Нов. время.
1877 24 авг. (5 сент.). № 534. Отд. «Последние известия». «На Шипке»).
378
Еще недавно человеколюбивый император германский с негодованием отверг официальную и лживую повсеместную жалобу турок на русские будто бы жестокости… — Главными распространителями информации «о жестокостях, совершаемых будто бы русскими войсками», были турецкое министерство иностранных дел и турецкий посол в Германии Садуллах-бей (см.: Моск. ведомости. 1877. 15 июня. № 147. Отд. «Телеграммы»; 30 июля. № 189. Вторая половина передовой «Москва, 29 июля»; 3 авг. № 193. Отд. «Последняя почта»; 9 авг. № 197. Отд. «Телеграммы»; 21 авг. № 208. Передовая «Москва, 20 августа»). Измышления турецких дипломатов были опровергнуты рядом официальных и неофициальных документов русского и западноевропейского происхождения, в которых сообщалось вместе с тем о непрекращающемся недостойном обращении турецких войск с пленными и ранеными русскими солдатами и офицерами. Германское правительство направило (около 8(20) августа 1877 г.) в адрес турецкого правительства протест. В нем оно «напомнило Порте о постановлениях Женевской конвенции, к которой присоединилась и Порта. Вместе с тем германское правительство обратилось к прочим европейским державам с запросом, не пожелают ли они сделать подобные предложения в Константинополе» (Нов. время. 1877. 12(24) августа. № 502. Отдел «Телеграммы»).
Замечание Достоевского о глубоком негодовании, проявленном Вильгельмом I, — пересказ резюме берлинского корреспондента «Daily News» 8(20) августа 1877 г.: «В особенности император <…> высказывает крайнее негодование, которое делает честь его человеколюбию, и по его более или менее непосредственной инициативе германское правительство предприняло <…> решительный шаг…» (Нов. время. 1877. 16(28) августа. № 526. Отд. «Внешние известия»; курсив наш. — Ред.).
379
Говорят, они и теперь, когда их берут в плен, смотрят испуганно и недоверчиво, твердо убежденные, что им сейчас станут отрезать головы. — Корреспондент «Нового времени» Н. Каразин писал: «Говорят <…> это даже подтверждали сами пленные, — что турецким войскам якобы сообщено к сведению о необычайном варварстве русских, решившихся поголовно истребить все турецкое, — им говорили, что русские никого из пленных в живых не оставляют и предают немедленно мучительнейшей смерти. Говорят, будто бы в этом предупреждении кроется причина стойкости и отчаянной храбрости турецких батальонов… Очень может быть, потому что мне не раз приходилось наблюдать пленных, — и это ласковое, гуманное обращение с ними — видимо было для них приятной неожиданностью» (Нов. время. 1877. 10 (22) июля. № 489). В «Новом времени» было напечатано также анонимное «письмо» из Казанлыка военного корреспондента английской «Times» при русской дунайском армии, в котором сообщалось: «Мы прошли мимо группы, человек в пятьдесят, раненых турок, у которых раны был заботливо перевязаны, как будто никогда и не существовало „кучи голов“. Турки имели испуганный вид, так как они не могли понять, чтобы русские были менее жестоки, нежели они сами» (там же. 1 (13) августа. № 511. Отд. «Последние известия»).
380
…Человек тоже, хоть и не хрестьянин». Корреспондент английской газеты, видя подобные случаи, выразился: «Это армия джентльменов». — Возможно, речь идет о корреспонденте английской «Times», письма которого цитировали «Московские ведомости». Английский корреспондент несколько раз то с возмущением, то иронически называл турок «джентльменами». Русскую же армию он не называл прямо «армией джентльменов», но обращение ее солдат и врачей с пленными характеризовал как подлинно джентльменское: «И лишь несколько шагов отсюда русские врачи перевязывали раны этих дикарей, и солдаты охраняли их от порывов мести своих товарищей, подавляя и собственное негодование, наполнявшее их сердца <…> с одной стороны, цивилизация, основанная на христианских началах, а с другой — варварство и худшее, что может совершить зверская жестокость людей» (Моск. ведомости. 1877. 4 авг. № 194. «Турецкие злодеяния в Шипкинском проходе»). Несколько раньше «джентльменство» русской армии подчеркивалось в сообщении из Систова корреспондента «Daily News»: «…ни малейшая доля участия в деле разрушения не падает на ответственность русских солдат. Поведение их было безупречно в высшей степени. В самом разгаре боя они щадили противников и брали их в плен по всем правилам цивилизованных армий. Они защищали своих пленников от насилия систовской черни… После взятия города они употребили все усилия, чтоб остановить грабеж» (Нов. время. 1877. 27 июня (9 июля). № 476, Отд. «Последние известия»).
381
Когда болгары в иных городах спрашивали ~ «Имущество собрать и сохранить до их возвращения, поля их убрать и хлеб сохранить, взяв треть в вознаграждение за труд». — Достоевский, по-видимому, контаминирует сведения из двух газетных корреспонденции с театра военных действий. В напечатанном «Московскими ведомостями» анонимном очерке «Переход е. и. в. главнокомандующего из Зимницы в Тырново и вступление в Тырново» сообщалось: «Чарбаджи (сельский старшина) спросил великого князя, разрешено ли забирать имущество бежавших турок. Его высочество ответил ему на это, „что они должны принять меры к охранению оставшегося имущества и отнюдь не допускать его расхищения. Урожаи должны быть убраны и сложены отдельно» (Моск. ведомости. 1877. 9 июля. № 180). Через десять дней в газете Суворина появилось второе сообщение, правда, без упоминания о главнокомандующем, но текстуально еще более близкое тому, что говорит о нем Достоевский: «Корреспондент „Кельнск<ой> газеты“ пишет из Казанлыка от 10-го (22-го) июля <…> Для того, чтобы не погибла жатва, созревшая на турецких полях, владельцы которых бежали, будут приняты следующие меры: жатва будет убрана болгарами, которые за труд получат треть собранного хлеба и половину сена, между тем как остальное будет собственностью бежавших турок <…> по моему мнению, это единственное, что может быть сделано в этом случае» (Нов. время. 1877. 29 июля (10 августа). № 508. Отд. «Последние известия»).
382
Слыхал ли Левин про наших дам, которые ~ туркам бросают цветы, выносят дорогого табаку и конфект? — С театра военных действий пленных турок развозили на жительство во многие города южной и средней полосы России, вплоть до Владимира и Твери. Сначала отношение прессы к дамам, высказывавшим благосклонность к пленным, было благодушно-ироническим. Лишь иногда проскальзывали в нем нотки презрения. Представление об этом дает сообщение корреспондента «СПб. ведомостей» из Новочеркасска, перепечатанное в извлечениях многими газетами: «Вечером 30-го мая народ валил толпами по улицам нашего города. „Куда это вы стремитесь? — спрашиваю знакомого. — Турок, говорит, привезли. — Где же они? — В летнем госпитале. — Раненые, что ли? — Нет, не раненые, да там помещение, знаете ли, посвободнее“ <…> Посреди госпитального двора, у бараков, в которых расположились пленники <…> кучки представителей и милых представительниц всех классов нашего городского общества… Барыни и барышни (в числе их даже классные дамы института) наперерыв, одна перед другою, старались поговорить с турками, — если не словами, так знаками <…> Казалось, пленники нисколько не удивлялись тому, что публика их в полном смысле слова, рассматривала… Через Мустафу (переводчика. — Ред.) они не раз заявляли, что им очень нравится Новочеркасск и его жители, в особенности же — дамы, каких „и в Турции не встретишь…“. Пленники сделались героями дня; о них только у нас и было речи, — многие приглашали их даже к себе обедать <…> причем турки совершенно забывали запрещение Мохамеда относительно вина <…> Пожили три денька,