Скачать:PDFTXT
Полное собрание сочинений и писем в шести томах. Том 6. Письма 1860-1873

над печатью (хотя, благодаря вам, менее ощутительный с некоторых пор) нимало не содействует этому нравственному подъему.

Примите, прошу вас, милостивый государь Михайло Николаевич, сочувственное заявление моего искреннего и глубокого к вам уважения и совершенной преданности.

Ф. Тютчев

Аксаковой А. Ф., 3 апреля 1870*

198. А. Ф. АКСАКОВОЙ 3 апреля 1870 г. Петербург

St-P<étersbourg>. Ce 3 avril 1870

Et moi aussi, ma fille chérie, si j’ai gardé le silence si longtemps, c’est que je n’avais rien d’intéressant à dire, rien même d’aussi piquant que ton rêve qui même dans un récit m’a frappé par son relief. — Quelle chose mystérieuse que le rêve, comparée à la platitude obligée de la réalité, quelqu’elle soit… Et voilà pourquoi il me semble que nulle part on ne vit plus en plein dans la réalité que précisément ici… Si c’est par hasard de l’histoire, ce que nous faisons là, c’est bien certainement à notre insu.

Et cependant, c’est de l’histoire, seulement le procédé est le même qu’aux gobelins où l’ouvrier ne voit que l’envers du tissu, sur lequel il travaille.

Avant hier nous avons eu au théâtre les tableaux slaves*, devant un public fort nombreux et faisant preuve de plus de bonne volonté encore que d’intelligence… Tous les Grands-Ducs y étaient — etc. etc. Il est incontestable, qu’en se reportant à quinze ans en arrière, on ne se trouve amené à conclure que l’idée a marché… E pur si muove*, bien qu’à de certains moments ce mouvement ne soit guères plus sensible que celui de la Terre…

Ici, dernièrement, à propos de la nomination du Pe Obolensky*, un autre nom a été prononcé, et on n’en a pas été trop effarouché. Par contre, l’irritation, si non l’alarme, a été très vive dans une certaine clique…

L’autre jour, dans une discussion quasi officielle, que j’ai eu à soutenir au sujet de la presse, on est venu, et cela de la part d’un représentant de l’autorité, reproduire cette assertion qui a la valeur d’une axiome pour certaines gens — à savoir qu’une presse libre est impossible avec l’autocratie, à quoi j’ai répondu que rien n’est moins irréconciliable là, où l’autocratie n’appartient qu’au souverain, mais qu’en effet la presse, pas plus qu’autre chose, n’est possible là, où chaque чиновник se sent autocrate. Toute la question est là… Mais pour reconnaître qu’il en est ainsi, il faudrait que l’autocrate à son tour ne se sente pas чиновник.

Mais pardon, ma fille, toute cette logomachie doit vous paraître nauséabonde, comme elle l’est en effet, je vais donc, pour varier, vous parler de quelque chose d’autre, de moi par ex, c’est-à-d de ma santé, vieille et misérable loque qu’il s’agirait de rafistoler, mais c’est là, précisément, où toute conviction me fait défaut, et voilà pourquoi je flotte jusqu’à présent dans l’irrésolution la plus grande sur ce que je ferai l’été prochain. Je n’ai, pour le moment, d’arrêté que l’intention de venir le mois prochain vous voir à Moscou. Tous ces programmes, qui se renouvellent chaque année pour les vivants, font un si singulier effet, quand on vient à les retrouver dans la correspondance de ceux qui ne sont plus… et c’est ainsi que je considère, tout naturellement, mes programmes à moi. Dieu vs garde.

Перевод

С.-Петербург. 3 апреля 1870

Я тоже, моя милая дочь, так долго отмалчивался лишь потому, что не мог сообщить ничего интересного, даже ничего настолько же любопытного, как твой сон, который и в пересказе поразил меня своей красочностью. — Что за волшебная вещь сон в сравнении с неизбежной блеклостью реальности, какова бы она ни была… И вот почему мне кажется, что никто не погряз в реальности больше, чем мы здесь… Если мы случайно делаем что-нибудь для истории, то уж, конечно, бессознательно.

Однако история все-таки творится, только творится она тем же способом, каким ткутся гобелены, когда мастер видит лишь изнанку ткани, над которой работает.

Третьего дня в театре представлялись славянские живые картины*, собравшие множество зрителей, выказавших больше сочувствия, нежели понимания. Присутствовали все великие князья — и проч. и проч. Переносясь воспоминаниями на пятнадцать лет назад, приходишь к неоспоримому выводу, что в сознании совершается поворот… E pur si muove[63]*, хотя в иные минуты это вращение ощутимо не более, чем вращение Земли…

Недавно здесь в связи с назначением князя Оболенского* всплыло другое имя, и его не слишком испугались. Зато известная клика сильно озлилась, если не всполошилась…

Намедни в почти официальном споре, который мне пришлось выдержать по поводу печати, было повторено, и не кем-либо, а представителем власти, утверждение, принимаемое некоторыми за аксиому, — а именно, что свободная печать невозможна при самодержавии, с чем я не согласился, заявив, что нет вещей менее несовместных там, где самодержавная власть является прерогативой государя, но что печать, как и все остальное, действительно невозможна там, где каждый чиновник чувствует себя самодержцем. Вот в чем штука… Впрочем, чтобы это было признано, и самодержец, в свою очередь, не должен чувствовать себя чиновником.

Прости, дочь моя, это словоблудие должно казаться тебе тошнотворным, каковым оно и впрямь является, так что для разнообразия поговорю о другом, о себе, например, то есть о своем здоровье, ветхом и жалком отрепье, латанием коего меня уговаривают заняться, а как раз в этом мне сильно недостает убежденности, и вот почему я до сих пор пребываю в совершенной нерешительности относительно того, что мне предпринять будущим летом. В данную минуту у меня окончательно созрело лишь одно намерение съездить к вам в Москву в следующем месяце. Все эти планы, ежегодно возникающие у живых, производят ужасно странное впечатление, когда их встречаешь в переписке тех, кого уже нет… и именно так я вполне естественно воспринимаю свои собственные планы.

Господь с вами.

Майкову А. Н., 20 апреля 1870*

199. А. Н. МАЙКОВУ 20 апреля 1870 г. Петербург

Понедельник. 20 апреля

Что с вами, любезнейший Аполлон Николаевич? Отчего вас так давно не видать? Здоровы ли вы?.. Если можно, приходите завтра обедать с нами, так как меня уверяют, что завтра мои именины. Вам душевно преданный Ф. Тютчев

В случае, если стихи будут помещены в «Заре», препровождаю к вам окончательную редакцию последнего четверостишия*.

Плетневой А.В., 7/19 июля 1870*

200. А. В. ПЛЕТНЕВОЙ 7/19 июля 1870 г. Берлин

Berlin. Ce 7/19 juillet 1870

Où êtes-vous, et si vous êtes encore à Ems, qu’allait vous devenir au milieu de cette épouvantable bagarre qui commence? Si je vous savais positivement à Ems, je n’aurais pu résister à la tentation d’aller vous y chercher. Mais depuis votre départ, je n’ai pas eu, comme je devais m’y attendre, le moindre signe de vie de vous… Mais si par hasard ces lignes avaient la chance de parvenir jusqu’à vous, donnez-moi ce signe de vie, en me l’adressant à Carlsbad où je vais demain*. — Encore quelques jours, et nous serons en plein cataclysme*.

Dieu vous garde tout spécialement.

Ф. Тютчев

Перевод: Берлин. 7/19 июля 1870

Где вы, и если вы еще в Эмсе, каково вам будет в гуще этой чудовищной каши, которая сейчас заваривается? Если бы я знал точно, что вы в Эмсе, я не устоял бы перед искушением помчаться к вам туда. Но с момента вашего отъезда я, как и следовало ожидать, не получил от вас ни строчки… Но если по счастливой случайности мое письмецо найдет вас, черкните мне эту строчку, адресовав ее в Карлсбад, куда я еду завтра*. — Еще несколько дней, и мы ввергнемся в настоящий катаклизм*.

Да хранит вас Господь более, чем когда-либо.

Ф. Тютчев

Тютчевой Эрн. Ф., 30 июля/11 августа 1870*

201. Эрн. Ф. ТЮТЧЕВОЙ 30 июля/11 августа 1870 г. Тёплиц

Toeplitz. Ce 30 juillet/11 août

Ma chatte chérie, voilà treize jours que je suis sans nouvelles, car le dernier signe de vie, que j’aie eu de vous, est du 17 de ce mois, jour de votre départ de Péters. Je vous suppose arrivées dès le 20. Reste donc dix jours, pour recevoir une lettre d’Ovstoug, ce qui me paraît plus que suffisant, en supposant que la lettre ait été écrite.

Me voilà depuis quatre jours arrivé et établi à Toeplitz, et cependant le médecin ne m’a pas permis jusqu’à présent de commencer les bains, tant il a trouvé tout mon organisme remué et surexcité par les dix jours de cure que j’ai fait à Carlsbad. Car non seulement cela m’a valu une recrudescence d’affections névralgiques dans les pieds, mais des maux de tête continuels, également de provenance névralgique.

Aujourd’hui cependant je compte prendre le premier bain, avec toutes les précautions imaginables, et en ne restant pas plus de dix minutes au bain. — Je te donne tous ces fastidieux détails rien que pour l’acquit de ma conscience, car il me paraît souverainement ridicule de se préoccuper de la guenille dans un pareil moment. Ce qui se passe a l’air d’un rêve. — Les Français ne résistant pas mieux que les Autrichiens à l’ascendant irrésistible de la fortune de la Prusse*. Le sort de la France remis aux chances d’une seule bataille qui se livre peut-être en ce moment. Le vieux Barberousse*, les yeux déjà tout grands ouverts, prêt à sortir de sa caverne, l’Empire napoléonien prêt à y rentrer pour faire place à l’Empire germanique, — et tout cela a moitié accompli dans l’espace de moins d’une semaine. — On se frotte les yeux et on se demande, si on rêve ou si on est éveillé?..

Ci-jointe une lettre de ton frère qui, comme tu penses bien, m’est allée au cœur et que tu aimeras à lire. Je serai bien contrarié, si je rentrais en Russie sans l’avoir revu… Et voici quelques lignes de Daria qui m’ont moins satisfaites, tant j’ai la nausée de ce tourisme à tout prix, poursuivant ses évolutions à travers tout*, et même sur les ruines du monde, s’il le fallait, sans autre préoccupation que celle de son petit bien-être, le plus sordidement personnel possible. Il y a là quelque chose de tout bonnement méprisable, du vieux garçon célibataire en crinoline… Et cependant moi-même, à quoi suis-je occupé ici, sinon à rafistoler une vieille loque toute usée? Mais tu me dois le témoignage que je

Скачать:PDFTXT

над печатью (хотя, благодаря вам, менее ощутительный с некоторых пор) нимало не содействует этому нравственному подъему. Примите, прошу вас, милостивый государь Михайло Николаевич, сочувственное заявление моего искреннего и глубокого к