отдает. Или это ржавчина выступает сквозь краску? Неизвестно.
Но только получилось довольно красиво. Не безобразно, одним словом. Морда инстинктивно не отворачивается.
Так вот, покрасили. Полюбовались этими перилами. Председатель даже небольшую речь сказал насчет пользы крашеных перил. А после, через три дня, жильцы обижаться стали – зачем эти перила плохо сохнут. Дескать, квартирные детишки пачкаются и ходят зебрами.
Председатель резонно говорит:
– Товарищи, нельзя до этой краски предъявлять немыслимые требования. Дайте срок – высохнет и тогда, может быть, не будет пачкать.
Начали жильцы терпеливо ждать.
Две недели прошло – не сохнет.
Позвали маляра. Маляр попробовал краску на язык, побледнел и говорит:
– Краска, говорит, обыкновенно какая – масляная. А почему она не сохнет, это я вам скажу. Она определенно имеет добавочно льняное масло заместо оливкового. А льняное масло не имеет права скоро сохнуть. Но, говорит, через это убиваться не следует. Через месяц оно, даст бог, слегка не то чтобы усохнет, но испарится. Хотя, говорит, навряд ли перильца будут зеленые. Они будут скорей всего голубые. А может, скорей всего серые с прожилками.
Председатель говорит:
– Оно, знаете, и к лучшему. Если с прожилками – грязь не так будет заметна.
Начали жильцы опять любоваться на эти перила. Месяц или два любовались, смотрят – начало подсыхать. Хотя, по совести говоря, и подсыхать было нечего. Квартирные детишки и неопытные приходящие гости приняли на себя почти всю краску.
Но надо быть оптимистом и надо в каждом печальном явлении находить хорошие стороны.
Краска, я говорю, все же оказалась неплохой и доступной небогатым. С костюмов она сходила как угодно. Даже можно было не стирать. Сама исчезала.
И черт ее знает, из чего она была сделана? Бродяга-изобретатель держит, небось, свое изобретение в строжайшей тайне. Боится, небось, как бы его самого не побили.
Вчера, милые мои, в нашей коммунальной квартире произошло довольно грандиозное событие.
Только что я, значит, с супругою вернулся из кино. И сижу в своей комнате. На кровати. Ноги разуваю.
И только, скажем, снял один сапог, как вдруг в квартире произошел отчаянный крик. Можно сказать – вопль.
Жена то есть совершенно побелела и говорит шепотом:
– Ей-богу, Степаниду грабят! Ейный голос – бас… Налетчики…
Хотел я сунуться в коридор, чтоб Степаниду отбить, жена не пущает.
– Замкни, говорит, дверь. Нечего тебе соваться в уголовное дело. Ты все-таки семейный.
Я говорю:
– Действительно, чего мне соваться не в свое дело.
Главное, что я разулся – простудиться могу.
Заложили мы дверь вещами и комодом и тихо сидим на нем для весу.
Вдруг по коридору что-то загромыхало. Потом затихло.
Жена говорит:
– Кажись, ушли.
В эту самую минуту разбивается наше окно, и пожарный в каске, не постучавшись даже, лезет в нашу комнату.
– Ваша квартира, говорит, в полном огне, а вы, говорит, на комоде прохлаждаетесь.
А главное, не только нас – всех жильцов пришлось из окон вынимать. Все заперлись и заставились, когда услышали Степанидин крик. И никто, значит, добровольно не вылезал. Кроме, значит, Степаниды. Эта дура-баба учинила пожар, завопила и выбежала на двор.
Убытку было на девяносто рублей.
Зубное дело
С этого года у Егорыча зубное дело покачнулось. Начали у него зубы падать.
Конечно, годы идут, само собой. Организм, так сказать, разрушается. Кость, может быть, по непрочности довоенного материала выветривается.
Одним словом, у Ивана Егорыча Колбасьева, проживающего в нашем доме, начали с этого года зубы крошиться и выпадать.
Один-то зуб ему, это верно, выбили при разговоре. А другие самостоятельно начали падать. Так сказать, не дожидаясь событий. Скажем, жует человек или говорит о заработной плате и вообще рядом поблизости никаких людей нету, а зубы сыплются. Прямо удивительно. Шесть зубов в короткое время потерял.
Но только Егорыч этого никогда не боялся. Он не боялся остаться без зубов. Человек он застрахованный. Ему всегда обязаны на свое место зубы поставить.
С этими мыслями он так и жил на свете. И всегда говорил:
– Я, говорит, зубами никогда не стесняюсь. Мне выбивать можно. По другому предмету или по носу я никогда не позволю себя ударить, а зубное дело у меня тихое и спокойное. У нас, у застрахованных, завсегда полное спокойствие в этом смысле.
И когда, значит, Иван Егорыч потерял шесть зубов, тогда он решил устроить себе капитальный ремонт. Захватил он с собой документы и пошел в клинику.
В клинике ему говорят:
– Пожалуйста. Можно поставить. Только у нас правило: восемь зубов должно не хватать. Ежели больше – ваше счастье, наше несчастье. А мелкими подрядами клиника не занимается. Такой закон для застрахованных.
Егорыч говорит:
– У меня шесть.
– Нету, говорят, невозможно тогда, товарищ. Подождите своего времени.
Тут Егорыч даже рассердился.
– Да что ж это, говорит, поленом, что ли, мне остальные зубы вышибать?
– Вышибать, говорят, не надо. Зачем же природу портить? Обождите, может, на ваше счастье, они сами выпадут.
В полном расстройстве чувств пошел Егорыч домой.
«Такое, думает, было спокойное зубное дело и какие, знаете, неожиданности».
Начал Егорыч ждать, когда выпадут у него эти лишние незаконные зубы.
Вскоре один выпал. А другой Егорыч начал рашпилем трогать – подчищать и тоже сковырнул со своего насиженного места.
Побежал Егорыч в клинику.
– Теперича, говорит, как в аптеке, – в аккурат восемь зубов.
– Пожалуйста, – говорят ему, – теперь совершенно можно. У вас как, подряд восемь зубов не хватает или как? А то у нас правило: надо, чтоб подряд не хватало. Если не подряд, а в разных местах, то мы не беремся – потому такими зубами, гражданин, жевать еще можно.
Егорыч говорит:
– Тогда, говорят, не можем.
Ничего на это Егорыч не сказал, только заскрипел остатними зубами и вышел из клиники.
«Эва, думает, какие неожиданности! Такое было аккуратное душевное состояние, а теперь ничего подобного».
Сейчас Егорыч живет тихо, пищу ест жидкую и остатние свои зубы чистит щеточкой три раза в день.
В этом отношении клиническое правило обернулось выгодно.
Что-нибудь особенное
Конечно, это дело мелкое. Оно, братцы мои, до того мелкое, что некоторые наши читатели, наверное, даже оскорбятся или драться полезут.
Что вы, скажут, сучьи дети, начали такие небольшие «промблемки» затрагивать? Кругом, скажут, Китай и еще чего-нибудь такое, а вы, например, ваньку валяете.
А дельце это, не спорим, действительно небольшое. Внутридомашнее. Насчет крупы.
На прошлой неделе я, знаете, слегка захворал. Объелся. Брюквой.
Начались ужасные боли. И через это я побежал в амбулаторию.
Медик меня внимательно осмотрел и говорит:
– Может, ангина, а может, паратиф. Выяснится, когда помрете… Главный курс лечения – не надо наваливаться на сырые продукты питания. Кушайте диету. Наилучше всего овсянку или геркулес.
Немедленно послал я свою супругу за крупой.
– Только, говорю, Анна Петровна, не покупайте дряни. Купите что-нибудь особенное. Здоровье – дело драгоценное, и за лишним пятачком я не постою.
Прибегает супруга обратно и веселится.
– Простая, говорит, крупа стоит двугривенный. Только я не стала эту крупу покупать. Я купила настоящий натуральный геркулес. Сорок копеек коробка.
Посмотрели на коробку – что-нибудь особенное. Красивая раскраска. Человек с гирей нарисован. Разные интеллигентные слова напечатаны. Роскошь!
Велел сварить эту диету. Сварили – действительно, очень вкусная, белая, мягкая. Одно худо – шамать ее нельзя. Единственный недостаток. Шамать-то, конечно, ее можно, но плеваться надо. Приходится все выплевывать. Очень уж шелухи много. Шелуха заедает. Единственный недостаток.
Посмотрел на тарелку с аппетитом, понюхал и лег спать.
И поправился. Наверно, оттого что не съел. А иначе – болезнь могла бы боком обернуться.
А так остальное – все ничего, слава богу. Дела идут, контора пишет. Качество улучшается.
Ростов
Кстати, о Ростове. Симпатичный город. Я там был этой осенью. Проездом.
Славный, спокойный город. И климат довольно мягкий. Кроме того – полное отсутствие хулиганства. Даже немного удивительно, с чего бы это.
Молоденькая девица одна может свободно пройти ночью по улицам. Никто ее не затронет.
Ну, как – одна, я, конечно, не знаю. Не ручаюсь. Но вдвоем или небольшой группой – очень свободно может идти. Никаких таких лишних возгласов. Даже по тротуарам допущают ходить. Зря не сталкивают. Ругаться-то, конечно, ругаются. Но промежду себя. Не в сторону прохожих.
Это явление, в смысле полного отсутствия хулиганства, я думаю, происходит за счет физкультуры. Физкультура завсегда отвлекает граждан от хулиганства. А физкультура в этом южном городе поставлена на полную высоту. Футбол, эстафетный бег, нырянье и плаванье – это на каждом шагу. Это удивительный город в этом отношении.
Я сам был свидетелем такого спортивного случая.
Сижу я в городском саду. Читаю, как сейчас помню, газету. Дискуссионный листок.
А кругом мягкая осенняя погода. Солнце золотится.
На скамейках публика сидит. Такая тихая осенняя картинка без слов.
Тут же по аллейкам небольшой парнишка шляется. С ящиком. За пятачок сапоги чистит.
Увязался этот парнишка и до меня. Начал мне мусолить сапог за пятачок.
Вычистил один. Только взялся за другой, вдруг сзади кто-то как ахнет мне на плечи. Гляжу – какой-то незнакомый человек в трусиках через меня прыгнул.
Только я хотел его обругать, сукина сына, зачем он через незнакомых прыгает, вдруг сзади опять – хлоп – другой прыгнул. Всего их прыгнуло четверо. Вот, думаю, и хулиганство налицо.
Вдруг гляжу – нету хулиганства. Чистая физкультура. Чехарда. В чехарду молодежь играет. Славно так через сидячих людей прыгают.
Парнишка, который сапоги чистит, говорит:
– Вы не пугайтесь. Они тут завсегда в чехарду упражняются. Давайте второй сапог дотру. Садитесь!
Ну что ж, думаю, пущай лучше чехарда, чем хулиганство.
Однако второго я не стал дочищать. Выдал парнишке пятачок и заторопился поскорей к выходу. А то, думаю, на ходу прыгнут – еще опрокинут, черти. Потом вставай.
Вышел на улицу – опять спокойно. Чисто, славно. Никаких лишних возгласов. С тротуара не сталкивают.
Прямо не город – акварельная картинка.
Очень просто
Черт побери, как все просто на свете!
Вот, например, жил в нашем доме известный такой сукин сын Краюшкин. Сначала он, конечно, был безработный. Шесть лет. По гривеннику платил за квадратный метр. А потом нашел службенку.
Службенка была не роскошная, но питаться, а главное, бесплатно лечиться, можно было.
А надо сказать, что человек этот имел ужасно какой отчаянный характер. Характер у него был совершенно невозможно скандальный.
И если этот Краюшкин не дрался с жильцами, то единственно по причине слабого организма. Но зато ругался со всеми, всех задевал и жену свою, Елену Федоровну, прямо, можно сказать, с маслом скушал.
Бедная дама сбежала даже от такого семейного купороса.
Она попросту заявила на собрании, что с таким иродовым характером, как у ее почтенного супруга, она не может более жить. Пущай домоуправление отведет ей холостую комнату в другой квартире.
А он, этот ирод Краюшкин, тут же стоял рядом на собрании с мрачной мордой и слушал, чего говорится.
Наконец он говорит:
– Ладно. Отводите ей холостую комнату. Характер действительно, сознаюся, у меня дьявольский. Но против природы я тоже идтить не могу. И не могу свои характеры переделывать.
Отвели