имел великую склонность к праздности, и он дал себе лет шесть или семь передышки между окончанием школы и началом обучения медицине в Колледже Хирургии. Он пользовался большим уважением коллег за то, что говорил густым басом, никогда не «выставлял» выпивки в ответ на ту, которую принимал от других, и очень редко ронял какие-нибудь слова в ответ на те, которые выслушивал от других. Гуляя, он держал всегда обе руки в карманах штанов и выпячивал вперед грудь в намерении тем выразить критическое отношение к жизни. С Крэнли, однако, он говорил главным образом о женщинах, и по этой причине Крэнли дал ему прозвище Нерон. Однако, хотя уста его и можно было обвинить в неронической тенденции, он разрушал имперские аллюзии тем, что сдвигал фуражку необычайно далеко на затылок со своего «чубастого лба». Он питал безграничное презрение к студентам-медикам и к их манерам, и если бы только его голова была чуть меньше забита Дублином, он бы стал ценителем изящных искусств. Во всяком случае, он сильно интересовался вокальным искусством. [и] Используя этот интерес, он тоже сделал попытку сблизиться со Стивеном, и, поскольку за его степенностью скрывался «стыдливый идеализм,» то через посредство Крэнли он уже начинал ощущать влияние живительной безалаберности Стивена. Он отвергал — что весьма уникально при вялом и безвольном характере — затертые и бессмысленные ругательства, «дешевые прегрешенья» уст, и отсюда в нем родились два взлета вдохновения. Он «сделал ругательством желтое,» в знак протеста против кровавого прилагательного с темной этимологией, а для описания брачного тракта употреблял единственный неизменный термин. Этим термином был «оракул», и все, что в пределах данной области, именовалось «оракулярным». В его окружении термин считался изысканным, и он строжайше уклонялся от объяснений, каков был процесс его открытия.

Стивен стоял на одной из ступеней портика, но Крэнли не уважил его никаким знаком приветствия. Стивен вставил несколько фраз в разговор, но по-прежнему его присутствие не удостоилось внимания Крэнли. Подобный прием ничуть не обескуражил его, хотя довольно заинтриговал, и он выжидал спокойно своего часа. Один раз он обратился напрямик к Крэнли, однако не получил ответа. Ум его начал это переваривать, и в конце концов переваривание отразилось в продолжительной улыбке. Пока он так получал удовольствие, улыбаясь, он заметил, что за ним наблюдает Линч. Линч отделился от компании и сказал: «Добрый вечер». Потом он вынул из бокового кармана пачку сигарет «Вудбайн» и протянул одну Стивену со словами:

— Пяток на пенни.

Зная, что Линч живет в большой бедности, Стивен взял сигарету с признательностью. В молчании они курили несколько минут, и наконец вся компания в портике тоже смолкла.

— У тебя есть копия твоего доклада? — спросил Линч.

— А тебе нужно?

— Я бы хотел прочесть.

— Завтра вечером захвачу тебе, — сказал Стивен, поднимаясь по ступенькам выше.

Он подошел к Крэнли, который стоял, прислонясь к колонне и глядя прямо перед собой, и легким жестом тронул его за плечо.

— Мне надо поговорить с тобой, — сказал он.

Крэнли медленно повернулся и поглядел на него. Затем спросил:

— Сейчас?

— Да.

Они направились по Килдер-стрит, ничего не говоря. Когда они подошли к Грину, Крэнли сказал:

— Я еду домой в субботу. Может, мы дойдем до станции Харкорт-стрит? Я хочу посмотреть час отправления поезда.

— Хорошо.

На станции Крэнли очень долго разглядывал расписания поездов и делал таинственные выкладки. Затем он проследовал на платформу и продолжительно наблюдал, как перецепляют паровоз от товарного поезда к поезду пассажирскому. Паровоз пускал пары, оглушительно свистел и катил волны густого дыма к своду вокзала. Крэнли сказал, что машинист родом из его мест, сын одного сапожника из Тайнахили. Паровоз совершил серию неуверенных рывков и наконец приладился к поезду. Машинист высунулся сбоку и апатично смерил поезд неспешным взглядом.

— Я думаю, ты бы назвал его чумазым Джейсусом, — сказал Крэнли.

— Крэнли, — произнес Стивен, — я оставил Церковь.

При этих словах Крэнли взял его под руку, они вышли с платформы и спустились по лестнице. Как только они были вновь на улице, он ободряюще спросил:

— Так ты оставил Церковь?

Стивен передал всю беседу фраза за фразой.

— Так значит, ты уже совсем не веришь?

— Я не могу верить.

— Но в прежнее время ты мог.

— Теперь не могу.

— Если бы захотел, ты бы смог и теперь.

— Ну значит, не хочу.

— Но ты уверен, что ты не веришь?

— Абсолютно уверен.

— Почему ты не идешь к причастию?

— Потому что я не верую.

— А ты бы не причастился кощунственно?

— Зачем это мне?

— Ради матери.

— Не вижу, почему я это должен.

— Твоя мать будет мучиться. Ты говоришь, что ты не веришь. Гостия это для тебя кусочек простого хлеба. И ты бы не съел кусочек простого хлеба, чтобы не причинять матери страданий?

— Во многих случаях съел бы.

— А почему не в этом случае? Тебя разве что-нибудь останавливает от кощунства? Раз ты не веруешь, тебя ничто не должно.

— Погоди минуту, — сказал Стивен. — В данный момент совершение кощунства меня отталкивает. Я продукт католичества. Меня запродали Риму еще до моего рождения. Теперь я порвал цепи рабства, но я не могу вмиг избавиться от всех чувств, что были в моей натуре. На это потребно время. Но если бы возник случай крайней необходимости — например, речь шла бы о моей жизни — я бы совершил любую чудовищность с гостией.

— Многие католики сделали бы то же самое, — сказал Крэнли, — если бы речь шла об их жизни.

— Верующие католики?

— Ну да, верующие. Выходит, по тому, как ты себя проявляешь, ты верующий.

— Я совсем не из страха отстраняюсь от кощунства.

— Тогда из-за чего?

— Я не вижу оснований совершить кощунство.

— Но ты всегда исполнял пасхальный долг. Почему же меняться? Это ведь для тебя одна насмешка, комедия.

— Когда я ломаю комедию, это акт подчинения, публичный акт подчинения Церкви. Я не буду подчиняться Церкви.

— Даже если это только комедия?

— Это комедия с целью. Внешняя видимость сама по себе ничто, но она многое значит.

— Ты снова говоришь как католик. Гостия это ничто по внешней видимости — кусок хлеба.

— Согласен: и все равно я настаиваю на непокорности Церкви. Больше я подчиняться не буду.

— Но разве нельзя быть подипломатичней? Разве ты не можешь быть в сердце бунтарем и следовать форме из презрения? Ты бы мог быть бунтарем духа.

— Любой, у кого восприимчивая натура, не может долго так делать. Церковь знает, чего стоит служить ей: священник должен каждое утро гипнотизировать себя перед дарохранительницей. Если я каждое утро буду вставать, подходить к зеркалу и говорить себе: «Ты — Сын Божий», через год мне понадобятся апостолы.

— Если ты можешь сделать, чтобы твоя религия давала такую же отдачу, как христианство, я тебе посоветую каждое утро вставать и подходить к зеркалу.

— Это было бы отлично для моих наместников на земле, но мне самому распятие причинило бы некоторые неудобства.

— Но тут, в Ирландии, если ты будешь следовать новой своей религии неверия, ты рискуешь быть распятым, как Иисус, — пускай не физически, а социально.

— Только есть разница. Иисус к этому относился легко. Я так легко не дамся.

— Как же ты можешь сулить себе подобное будущее и при этом бояться устроить всего-то навсего маленькую комедию в церкви?

— Это уж мое дело, — сказал Стивен, похлопав себя по лбу.

Подойдя к Стивенс-Грин, они перешли через улицы и стали прогуливаться по площадке, огражденной цепями. Несколько рабочих со своими подружками, пользуясь темнотой, раскачивались на цепях, словно на качелях. Аллея была безлюдна, лишь в отдалении, предупрежденьем для всех, прямо под снопом лучей газового фонаря, высилась металлическая фигура полисмена. Проходя мимо колледжа, оба молодых человека как по команде подняли взгляд к темным окнам.

— Так можно спросить, почему ты оставил Церковь? — спросил Крэнли.

— Я не мог следовать ее предписаниям.

— Даже если с помощью благодати?

— Да.

— Предписания Иисуса самые простые. Это Церковь строга.

— Иисус или Церковь — мне это все едино. Я не могу следовать за ним. Мне необходима свобода поступать как мне нравится.

— Никому не дано поступать как нравится.

— Морально.

— Нет, и морально тоже нет.

— Ты хочешь, — сказал Стивен, — чтобы я тоже был как эти доносчики и лицемеры в колледже. Никогда я таким не буду.

— Нет. Я сказал про Иисуса.

— Не будем о нем. Я его превратил в имя нарицательное. В него не верят, его заповедям не следуют. Так или иначе, давай мы Иисуса оставим. В пределах моего зрения только его заместитель в Риме. Это пустое дело. Меня не запугают, чтобы я платил дань, безразлично, деньгами или мыслями.

— Ты мне сказал — помнишь вечер, когда мы стояли у балюстрады наверху и говорили про…

— Да помню, помню, — сказал Стивен, который терпеть не мог этот метод Крэнли «вспоминать прошедшее», — что я тебе говорил?

— Ты рассказал мне, какие мысли у тебя были про Иисуса в Страстную Пятницу, про безобразного скрюченного Иисуса. А тебе никогда в голову не приходило, что Иисус мог быть сознательным самозванцем?

— Я никогда не верил в его целомудрие — в смысле, с тех пор, как я стал думать о нем. Я уверен, он вовсе не был евнухом-священником. Его интерес к распутным женщинам слишком настойчиво человеческий. Все женщины, что вокруг него, — сомнительной репутации.

— И ты не думаешь, что он Бог?

— Хорош вопрос! Ты мне объясни это: объясни соединение ипостасей; скажи, подходит ли та фигура, которой этот вот полисмен поклоняется как Святому Духу, на роль сперматозоида с крылышками. Хорош вопрос! Он делает общие замечания о жизни, вот все, что я знаю, — и с этими замечаниями я не согласен.

— Ну например?

— Например… Слушай, я не могу говорить об этом. Я не специалист, и мне никто не платит как служителю Бога. Я хочу жить, пойми. Макканн желает воздух и пищу — я желаю это и еще массу другого. Мне все равно, прав я или нет. Я думаю, в человеческих делах всегда риск. Но пусть даже я не прав, мне не придется по крайней мере выносить общество патера Батта целую вечность.

Крэнли рассмеялся:

— Не забывай, он наверняка будет со прославленными.

— Выходит, по климату лучше рай, а по компании ад… Все это до того по-идиотски, вся эта канитель. Бросить все к черту. Я еще молод. Когда у меня вырастет борода по пояс, я изучу древнееврейский и тогда все тебе напишу про это.

— Почему ты так не выносишь иезуитов? — спросил Крэнли.

Стивен ничего не ответил, и когда они вошли снова в полосу света, Крэнли воскликнул:

— Ты стал весь красный!

— Я это чувствую, — ответил Стивен.

— Большинство считает тебя сдержанным человеком, — после паузы сказал Крэнли.

— Правильно считает, — сказал Стивен.

— Только не в этом вопросе. С чего ты так разволновался — не понимаю. Тебе это следует обдумать.

— Когда захочу, я могу обдумать все, что угодно. Все это дело я обдумал тщательно и внимательно, можешь мне в этом верить или не верить. Но мой побег из неволи меня волнует — я должен говорить именно так. Я