было.
Однако в пасмурный понедельник 27-го с утра слышалась из города, версты за 4–5, разрозненная частая стрельба. Затем она становилась ближе, перешла на эту сторону Невы, ещё ближе – очевидно уже около московских казарм. Но и это не показалось настолько серьёзным, чтобы бросить занятия и готовиться бы к бою – неизвестно с кем и зачем.
Вдруг послышалось дикое пение, и по Сампсоньевскому с юга стала приближаться большая безпорядочная, возбуждённая толпа – из штатских, солдат вне строя, матросов вне строя, с красными флагами.
Дежурный офицер поручик Нагурский понадеялся, что толпа пройдёт мимо, – но как бы не так, прилила сюда, к забору и к вахте. Из оконца были видны многие дерзкие, грубые, разгорячённые лица. Нагурскому оставалось только выйти навстречу. Он взял с собой фельдфебеля и с ним вышел. А сзади из любопытства и на поддержку выступил вольноопределяющийся из студентов Елчин.
В толпе не было старшего, никто не говорил отдельно, а кричали в несколько голосов – резко, непочтительно, не прося, а требуя, чтобы солдаты-самокатчики были немедленно выпущены наружу, на праздник свободы.
Поручик Нагурский всю войну воевал, и поднимал роту в атаку и вёл её на смерть, и привык, что три звёздочки на его погонах обезпечивают повиновение солдатской массы. Сейчас он остро ощутил совсем новое соотношение: его звёздочки не обезпечивали никакого превосходства, он не мог ничего приказать этой толпе, ни даже велеть ей построиться, принять внешне-порядочный вид, солдатам подтянуть заправку, взять винтовки единообразно. В полминуты он низвергся из того, чем привык быть, и ощутил дурацкую неуверенность, не находя даже тона, как с этой толпой разговаривать. Почему-то он не приказал им убраться, не сметь заявлять таких наглостей – а тоном оправдания объяснил, что не может выпустить солдат из казарм без разрешения командира батальона. (И тут же сообразил, какой негодный ответ, ну потребуют, чтоб выпустил командир батальона! Как-то сразу отказала находчивость.)
И так он стоял, в шаге от переднего края толпы, да нет, полуокружённый уже ею, и пытался найти более внятные лица среди возбуждённых, и более достойные, однако и вразумительные слова для них. И вдруг Елчин крикнул ему тревожно:
– Ваше благородие! У вас оружие отрезали!
Нагурский глянул вниз, не веря глазам ощупал – висели только кончики ремешков, но отрезан был кортик и отрезан кобур с револьвером! Нагурский чуть не взревел – от обиды, от стыда, как будто его неприлично раздели перед толпой, от досады, что он не успел сам заметить, – он замотал головой, ища в руках у соседних – ни у кого не было! Чисто воровской манерой унесли, украли!
И ещё дальше низвергнутый, на следующую глубину, ещё менее достойно, он стал просить, умолять – неизвестно кого – отдать ему оружие! его честь! без этого он… К кому обращаться и как обращаться? – не господа и не братцы… Он стал касаться шинельной и черно-бушлатной груди одного, другого перед собой, угадывая обидчика или сочувственника, – и вдруг закричал от сильного, болезненного удара в висок, острого в голову! – и пошатнулся.
Это кто-то из ближних рабочих, через спины других, швырнул ему в голову крупную гайку, сбил фуражку, в кровь разбил висок и самого пошатнул. И тут же на его голову обрушились кулаки со всех сторон.
Вольноопределяющийся Елчин, не соразмеря, не соображая, – кинулся его спасти, ни с каким оружием – руками, скорее вытащить из месива раненого поручика! – но ничего не успел, как прокололо его со спины, и он потерял сознание.
Это в спину ему вогнали тот самый кортик, отнятый у поручика. И он – рухнул ничком, под ноги.
И теперь фельдфебель, напротив, отступая, стал стрелять во всех соседних, кто был близ Нагурского и Елчина. И увидел, что попадает.
А между тем на его выстрелы уже выбегали другие солдаты, тоже стреляя, в воздух.
Толпа быстро отступала, оставив раненых на снегу.
Из ворот вышла дежурная рота с винтовками наперевес и погнала толпу дальше.
Нагурского и Елчина внесли в ворота. Оба были ещё живы.
102
У Хабалова ни патронов, ни снарядов. – Кого собрать на Дворцовой площади. – Назначение Занкевича. – Великий князь Кирилл в градоначальстве.
Не мог генерал Хабалов охватить только двух вещей: что же ему делать с городом Петроградом? И что с самим собой?
С самим собой, разруганным от Голицына, пожалуй, вот как: над раскрашенной картой города подпереть голову двумя руками и рассматривать её без перерыва. Такое сосредоточенное занятие хотя и не выводило его из тупика, но всё-таки помогало в чём-то медленно разобраться.
На этой отличной карте, где указаны были и все мелкие улицы города, и особо – каждая полицейская часть, и расположение каждого запасного батальона, все 16 районов войсковой охраны были закрашены разными цветными карандашами – и теперь-то было отчётливо понятно, что военный бунт потому и мог произойти именно в 8-м районе, что его должен был охранять именно Волынский батальон, который и взбунтовался.
Затем не могло быть предусмотрено, что войсковым частям придётся так подолгу оставаться в нарядах вдали от своих казарм, – и с разных мест поступали теперь жалобы, что войска не кормили со вчерашнего дня.
А с патронами совсем плохо: склады на Выборгской стороне – уже в руках мятежников. И к остальным не пробиться.
Стал Хабалов энергично телефонировать. У своих гвардейских батальонов ни у кого лишнего запаса не оказалось. Позвонил в Кронштадт: прислать патронов, а лучше б и войско. Но отвечал комендант Кронштадта, что сам опасается за крепость и ничего прислать не может.
Тогда телефонировали на мирную Петербургскую сторону, в Павловское и Владимирское училища. Эти – имели запас патронов, но как послать их действующим батальонам? – ведь патроны по пути могут попасть в руки мятежников! Действительно. Отказались от этого замысла.
Должно быть много в 1-м пехотном – так до Охты не добраться.
А снаряды? Подтянулись к штабу две артиллерийских батареи, но снарядов – только 8 штук. А снаряды – на той же Выборгской стороне, и даже дальше, на станции Кушелевка.
Да если рассудить, так снаряды – зачем они и нужны в городских волнениях? Где ж тут в городе стрелять?
Непонятно было, почему отряд Кутепова не потеснил мятежников к Неве, как было ему приказано. Неудача кутеповского отряда особенно угнела Хабалова.
Одно подавало надежду: что, кажется, соберётся какой-то резерв на Дворцовой площади. Обещались. Во-первых, две роты преображенцев. Да одна рота гвардейских стрелков. Да ещё одна рота кексгольмцев. Да оказалось теперь, ещё дозвонясь, измайловцы и егеря как будто тоже могут прислать. Да ещё ж в запасе – ораниенбаумская пулемётная полурота, хотя стрелять не готова. Да ещё ж и две батареи, как-никак, хоть без снарядов, но пугать.
Нет, силы приличные собирались у Хабалова. Лишь бы они не отказались подчиняться приказам. Не было уверенности, что будут подчиняться.
А уж ненадёжный Павловский батальон и трогать не надо, пусть сидят в казармах.
Правда, было и такое сообщение: что офицеры Измайловского батальона настроены войти в соглашение с Родзянкой. А что ж? Может быть, это и неплохая мысль, и самый лучший безкровопролитный выход.
Тут приехал в градоначальство потемнелый маленький злой генерал Беляев. Хабалов и Тяжельников отдали ему по форме все доклады о происходящем, показали по карте. Беляев стал давать указания, но в такой общей форме, не называя ни районов, ни улиц, а – «усмирить, подавить, привести к порядку», что никак было не ухватить: так что же именно делать? и вот – с отрядом на Дворцовой площади?
Впрочем, военный министр тут же и объявил, что командовать всеми войсками в Петрограде назначает генерала Занкевича, то есть начальника Генерального штаба, старшего из генералов в распоряжении министра.
Объявил, и даже вызвал Занкевича сюда, в штаб, – и привёл Хабалова в окончательное расступление ума: в каком смысле назначался Занкевич командующим всеми войсками? В смысле командования гвардией, в замену заболевшему Павленке? Или в смысле общего командования войсками Округа? А Хабалов, что же, – остаётся на посту или смещён? Не было ясно сказано, а Хабалову не слишком удобно и спросить. Занкевич с Генеральным штабом – да, подчинялись военному министру, но Округ – не подчинялся ему, Хабалов был назначен самим Государем и ответствовал перед Ставкой.
Да он так устал, перетяжелился ото всего происходящего, что охотно бы сейчас и ушёл в запас. Но – не сказано было ему покинуть пост, и не мог его отставить военный министр.
А что войска отдают Занкевичу – так и легче.
И осмелился Хабалов передать Беляеву эту благоразумную мысль, передавшуюся ему от измайловцев: а не следует ли войти в сношение с Председателем Государственной Думы?
Маленький, почти лысый Беляев смотрел через пенсне остро-настороженно. Но ничего не выразил, никак не понять.
А пока генералы занимались между собой – оказывается, в градоначальство прибыл великий князь Кирилл Владимирович, и его принял Балк. Великий князь уселся в кресло за главным столом, выговорил градоначальнику, что тот ему систематически не докладывал, – и потребовал подробного отчёта о положении.
Все десять-пятнадцать великих князей всегда нависали как сверхштатные генералы самой неопределённо высокой должности.
Градоначальник доложил, как понимал: что дела вовсе худо, и он полагает, что к ночи вся столица будет в руках бунтовщиков.
Стройный Кирилл Владимирович, бритый, лишь с пушистыми усами, налитою шеей и лицом, и маленькими, требовательными глазами, допрашивал как имеющий власть.
А казаки?
Да не выводим, ненадёжны.
Великий князь почти закрыл глаза. Закинул голову. И – почти простонал:
– Да-а-а… Все великие князья просили его дать конституцию – но он и слышать не хочет.
Узнал, что тут Беляев. Прошёл к нему. И посоветовал как спасение государства: немедленно сменить Протопопова.
И Хабалову выразил неудовольствие: почему не докладывает о военном положении?
Хабалов, как мог, промычал великому князю о происходящих действиях. (Если бы он сам мог понять их!)
Великий князь спросил, что ему делать с гвардейским экипажем.
Осмелился Хабалов: если Его Императорское Высочество уверены, что экипаж против мятежников действовать будет, – то пусть он присоединяется к резервам у Зимнего дворца. А если заявит, что против своих стрелять не будет, – то лучше пусть остаётся в казармах.
Великий князь поводил губами, похмурился. Нет, поручиться за весь экипаж – не поручится. А более надёжную учебную команду – пришлёт.
103
Частное совещание членов Думы в Полуциркульном зале. – Во дворец врываются! – Керенский ставит и снимает караулы.
Хотя три левых оратора и объявили с крыльца от имени Думы ободрение восстанию – но совсем не такое настроение было внутри дворца. Да просто почти никто – ни центр, ни кадеты (крайне правых уже сдунуло ветром), этого восстания не одобряли. Пока – миновало, 30-тысячная толпа не пришла громить. Но могла прийти
