чувствовала, что, какъ въ кошкѣ-мышкѣ, передъ нимъ поднимались и передъ ней отпускались руки, и онъ ужъ не выходилъ изъ круга и мучался.
О разстройствѣ дѣлъ, здоровья, о недостаткахъ, порокахъ дѣтей, родныхъ – обо всемъ можно говорить, сознать, опредѣлить; но разстройство общественнаго положенія нельзя превуаровать.[1364] Легко сказать, что все это пустяки, но безъ этихъ пустяковъ жить нельзя; жить любовью къ дѣтямъ, къ мужу нельзя, надо жить занятіями, а ихъ не было, не могло быть въ Петербургѣ, да и не могло быть для нея, зная, что ногъ нельзя протянуть. Сознаться она не могла и билась, путаясь больше и больше. Привычка свѣта, нарядовъ, блеска была таже, и она отдавалась ей.
Было первое представленіе Донъ-Жуана съ Патти. Театръ былъ полонъ цвѣтомъ Петербургскаго общества. Она сидѣла во 2-мъ бенуарѣ въ черномъ бархатномъ платьѣ съ красной куафюрой, блестя красотой и весельемъ. Ложа ея была полна народа, и у рампы толпились. Женщины старались незамѣтно лорнировать ее, притворяясь, что разсматриваютъ Персидскаго посланника рядомъ, но не могли оторвать отъ нее биноклей. Прелестное добродушіе съ ея особенной граціей поражало всѣхъ. Удашевъ не могъ налюбоваться своей женой и забывалъ ее положеніе. Онъ принесъ ей букетъ. Посланникъ [?] подошелъ къ ней. Голицына кивнула изъ за вѣера (она была въ духѣ), и, когда онъ вошелъ къ ней въ ложу, она попрекнула, что Анна только разъ была у ней. Казалось, все прекрасно.
Въ антрактѣ онъ вышелъ съ ней подъ руку; первое лицо, носъ съ носомъ, столкнулась съ ней въ желтомъ бархатѣ Карловичъ съ мужемъ. Анна съ своимъ тактомъ кивнула головой и, замѣтивъ, что вытянулъ дурно лицо Карловичъ, заговорила съ Грабе, шедшимъ подлѣ. Мужъ и жена, вытянувъ лица, не кланялись. Кровь вступила въ лицо Удашева. Онъ оставилъ жену съ Грабе. Карловичъ была жируета[1365] свѣтская, онъ былъ термометръ свѣта, показывая его настроеніе.
– Бонюи,[1366] Madame Caren[іne].
– Monsieur, – сказалъ онъ мужу, – ma femme vient de vous saluer.[1367]
– A я думалъ, что это М-ме Каренинъ.
– Вы думали глупость!
Карловичъ заторопился, покраснѣлъ и побѣжалъ къ Аннѣ.
– Какъ давно не имѣлъ удовольствія видѣть, Княгиня, – сказалъ онъ и, краснѣя подъ взглядомъ Удашева, отошелъ назадъ.
Анна все видѣла, все поняла, но это какъ бы возбудило ее, она не положила оружія, и, вернувшись въ ложу, она стала еще веселѣе и блестящѣе. Толпа стояла у рампы. Она смѣялась, бинокли смотрѣли на нее. Удашевъ былъ въ первомъ ряду, говорилъ съ дядей Генераломъ[1368] и, вдругъ оглянувшись, увидавъ бинокли дамъ, блестящее лицо Анны, мущинъ противъ нее, онъ вспомнилъ такіе же ложи дамъ голыхъ съ вѣерами, М-ме Nina, и, когда онъ вернулся, онъ не разжалъ губъ, и Анна видѣла, что онъ думаетъ. Да, это становилось похоже на то, и онъ и она знали это. Она надѣялась, что онъ пощадитъ ее, не скажетъ ей этаго, но онъ сказалъ.
– Ты скученъ отчего? – сказала она.
– Я? Нѣтъ.
– A мнѣ весело было, только… – Она хотѣла сказать, что не поѣдетъ больше въ театръ; но онъ вдругъ выстрѣлилъ.
– Женщины никогда не поймутъ, что есть блескъ неприличный.
– Довольно, довольно, не говори ради Бога.
Губа ея задрожала. Онъ понялъ, но не могъ ее успокоить.
Съ тѣхъ поръ она перестала ѣздить и взялась за дочь, но дочь напоминала сына. Матрена Филимоновна приходила, разсказывала. И она уговорила мужа уѣхать въ Москву. Она рѣшилась прямо высказать, что вездѣ имъ можно жить, только не въ Петербургѣ, тамъ, гдѣ живетъ Алексѣй Александровичъ.
–
Въ Москвѣ уже она не хотѣла и пытаться знакомиться. Алабинъ ѣздилъ, но рѣдко, и Анненковъ, Юрьевъ. Въ Москвѣ бы было хорошо, но Удашевъ сталъ играть. И другое – Грабе влюбленный перешелъ въ Москву…[1369]
Она сидѣла вечеромъ, разливая чай. Анненковъ, Юрьевъ, студентъ курилъ, говоря о новой теоріи [1 не разобр.]. Не благодарилъ за чай. Но она построила другую высоту либерализма, съ которой бы презирать свое паденіе, и казалось хорошо. Многое коробило, но это было одно,[1370] заставлявшее забывать. Былъ новый писатель комунистъ, читалъ. Удашевъ пріѣхалъ за деньгами. Онъ много проигралъ. Папиросный дымъ, слабый лепетъ [1 не разобр.], звучные фразы, и онъ въ презрѣніи ее за чай не бл[агодаритъ]. Онъ уѣхалъ опять и, вернувшись, заставъ ее съ открытыми глазами, по привычкѣ того времени говоритъ: «ужъ поздно», а думалъ: «это нельзя». Онъ несчастливъ. А дьяволъ надъ ухомъ говоритъ: Грабе любитъ.
Онъ пріѣхалъ, грубо раздѣваться сталъ въ комнатѣ. Она вдругъ заплакала.
– Да, я любовница, отъ которой живутъ особо, а приходятъ въ постель.
– Ну, такъ эти умные научили. Это дряни, какъ ты можешь. Они потерянные, и мы съ ними. Они, какъ вороны, слетаютъ, но не чуютъ добычу.
– Такъ чтожъ дѣлать? Чѣмъ жить? Ты бросаешь – кажется, я всѣмъ пожертвовала.
– Жестокія слова. Довольно, не говори.
Она всю ночь думала, онъ не спалъ, но она молчала и одна въ себѣ. «Да, лучше было не выходить. Я погубила обоихъ, но что дѣлать. Я знаю». Попытка къ мести.
Она все себѣ сознала и ему высказала. Старуха мать часто думала: «желала бы хоть разъ я ее видѣть, эту отвратительную женщину et lui dire son fait»,[1371] и вотъ докладываютъ: она.
– Садитесь, милая. Вы хотите мнѣ высказать, я слушаю.
– Прошедшее мое чисто. Я увидѣла вашего сына, – дрожитъ голосъ, – и[1372] полюбила, я люблю его такъ, что готова отдать жизнь.[1373]
– Или взять его.
– Но я не могу сдѣлать его счастье, онъ несчастливъ. И я не могу помочь, общество отринуло насъ, и это дѣлаетъ мое несчастье. То, что онъ разорвалъ съ вами, мое мученье.
– Я думаю, вамъ радоваться надо. Имѣнье его.
– Оскорбляйте меня, но простите его. Спасите его. Вы можете.
Она на колѣни стала.
– Матушка, нельзя ли безъ сценъ.
– Вы можете, принявъ, признавъ его, сдѣлать его счастье (о себѣ не говорю), счастье дѣтей, внучатъ. Черезъ васъ признаютъ. Иначе онъ погибнетъ.
– Ну, я вамъ скажу. Вы бросили мужа, свертѣли голову жениху и хотѣли женить его, спутать мальчишку; онъ несчастливъ безъ матери, онъ гордъ, и онъ любитъ Кити и теперь. Если вы любите его, бросьте его. Онъ будетъ счастливъ.
– Онъ не пуститъ меня.
– Вы умѣли бросить перваго. Вы сдѣлали несчастье человѣка и убьете его до конца.
Она вернулась домой. Записка отъ Ордынцевой: «Пріѣзжайте нынче вечеромъ. Я надѣюсь, что вы будете довольны». «Да, она права, онъ любитъ ее. Да и меня любитъ Грабе, не такъ. Да, надо бросить все, выдти изъ всего». Пріѣхали Юрьевъ, Анненковъ. «Не принимать». «Но онъ что? Что дѣлать?» Опять прежнее отчаяніе. Она лежала съ открытыми глазами. Онъ пріѣхалъ, и оскорбленіе ее, несознаніе вины вчера, легъ къ кабинетѣ. «Боже мой, что дѣлать? Прежде тотже вопросъ. Тогда я говорила: если бы онъ, Алексѣй Александровичъ, умеръ. Да, а теперь зачѣмъ ему, доброму, хорошему, умереть несчастному. Кому умереть? Да, мнѣ. Да, такъ и она смотрѣла на меня, говоря. Мало ли что дѣлать.[1374] Да и Грабе дьяволъ, и его счастье, и стыдъ и позоръ Алексѣя Александровича – все спасается моей смертью, да, и я не гадка, а жалка и прекрасна, да, жалка и прекрасна дѣлаюсь».
Она зарыдала сухимъ рыданьемъ, вскочила, написала письмо Долли, поручая ей дочь. «Да и дочери лучше, да, прекрасно. Но КАКЪ? Какъ? Все равно. Кончено. Надо уѣхать». Она одѣлась, взяла мѣшокъ и перемѣну бѣлья чистою, кошелекъ и вышла изъ дома. Извощикъ ночной предложилъ себя.
– Давай.
– Куда прикажете?
– На железную дорогу, – сказала при звукѣ свиставшаго локомотива. – На Средній, 50 к. Поѣзжай поскорѣе.
Свѣтало. «Да, я уѣду, и тамъ… Ахъ, если бы онъ догналъ меня». Она вышла на платформу. «Мне жарко». Въ окно вошелъ Грабе. Онъ ѣхалъ въ[1375] купе. «Нельзя. Но какже я умру?» Въ это время сотряслась земля, подходилъ товарный поѣздъ. Звѣзды трепеща выходили надъ горизонтомъ. «Какъ? Какъ?» Она быстрымъ, легкимъ шагомъ спустилась. Прошелъ локомотивъ, машинистъ посмотрѣлъ на нее. Большое колесо ворочало рычагомъ. Она смотрѣла подъ рельсы. «Туда. Да, туда. Кончено навѣкъ». Первый, второй только сталъ подходить. Она перекрестилась, нагнулась и упала на колѣни и поперекъ рельсовъ. Свѣча, при которой она читала книгу, исполненную тревогъ, счастья, горя, свѣча затрещала, стемнѣла, стала меркнуть, вспыхнула, но темно, и потухла.
–
Ордынцевы жили въ Москвѣ, и Кити взялась устроить примиреніе свѣта съ Анной. Ея радовала эта мысль, это усиліе. Она ждала Удашева, когда Ордынцевъ прибѣжалъ съ разсказомъ о ея тѣлѣ, найденномъ на рельсахъ. Ужасъ, ребенокъ, потребность жизни и успокоеніе.
* № 108 (рук. № 73).
[1376]Обрученіе Левина съ Кити произошло 5 недѣль до поста. Княгиня находила, что сдѣлать свадьбу до конца слишкомъ рано; но не могла не соглашаться, что послѣ поста было бы уже и слишкомъ поздно. И рѣшила, къ великой радости Левина, вѣнчать до поста, тѣмъ болѣе что родная тетка Кити была очень больна и могла скоро умереть. Тогда трауръ задержалъ бы еще сватьбу.
Левинъ предлагалъ невѣстѣ ѣхать послѣ сватьбы за границу, и Кити согласна была съ нимъ въ томъ, чтобы послѣ сватьбы уѣхать изъ Москвы, но она рѣшительно не хотѣла ѣхать за границу, a хотѣла ѣхать туда, гдѣ будетъ ихъ домъ. Она знала, что у Левина есть дѣло, которое онъ любитъ, въ деревнѣ. Она, какъ видѣлъ Левинъ, не только не понимала этаго дѣла, но и не хотѣла понимать. Это не мѣшало ей однако считать это дѣло очень важнымъ. И потому она желала жить въ деревнѣ и туда же желала ѣхать тотчасъ же послѣ сватьбы.[1377]
У Левина продолжалось все то странное сумашествіе, состоящее въ томъ, что онъ чувствовалъ себя несомнѣннымъ центромъ всей вселенной, что всѣ тѣ обычныя явленія и событія, которыя прежде совершались для своихъ независимыхъ цѣлей, теперь имѣли только одну цѣль – его женитьбу. Прежде столь робкій и щекотливый въ отношеніи принятія услугъ, теперь увѣренный, что всѣ заняты только имъ, смѣло требовалъ ото всѣхъ услугъ и содѣйствія. Особенно Степанъ Аркадьичъ казался ему спеціально приставленнымъ отъ Бога для исполненія всего, что нужно было. Степанъ Аркадьичъ ѣздилъ и въ деревню къ Левину устроить домъ для молодыхъ; онъ же выбиралъ подарки, нанималъ духовенство, пѣвчихъ.
– Постой, – сказалъ разъ Степанъ Аркадьичъ, – да у тебя есть ли свидѣтельство, что ты былъ на духу?
– Ахъ! ай, ай, ай! – вскрикнулъ Левинъ, открывая ротъ и глаза, чувствуя себя попавшимся, но въ дѣлѣ, которое навѣрное можно исправить.
– Я не помню, когда я говѣлъ, – сказалъ онъ. – Кажется, лѣтъ 9.
– Хорошъ! – сказалъ Степанъ Аркадьичъ, – а еще ты на меня нападаешь, что я злорадный атеистъ. У насъ, служащихъ,