радость, которой — все-таки — являюсь для Вас я.
Вера, хотите совсем грубо? — Ведь от меня — дому — никакого проку, а живете Вы — для дома. Я — не общая радость, а Ваша. А какое Вам дело до себя самой?? Вы меня «забываете» в порядке — себя.
И, конечно. Вера, никогда бы не променяла этой тайной полноты власти на явное предпочтение и процветание. Я — тайну — люблю отродясь, храню — отродясь.
Корни нашей с вами — странной — дружбы — в глубокой земле времен.
— Знаю еще, что могла бы любить Вас в тысячу раз больше, чем люблю, но—слава Богу! — я сразу остановилась, с первого, нет — до первого шагу не дала себе ходу, не отъехав — решила: приехала.
Вы — может быть — мой первый разумный поступок за жизнь.
________
А пошло бы по-другому (та же я и та же Вы), т. е. разреши я себе хотя бы укол — тоски:
— Боже, какая это была бы мýка! (для меня: не для Вас). Я бы жила от встречи до встречи, от письма до письма: встречи бы — откладывались, письма — не приходили, или приходили — не те (всегда — не те, ибо те пишешь только ты сам!).
— Вера! я Бога благодарю за то, что люблю Вас в тысячу раз меньше, чем — знаю — могла бы.
_______
Теперь — делá.
Вера, скажите: тьфу, тьфу не сглазить! (Трижды — в левую сторону.)
Едем с Муром в Фавьер. Мансардное помещение — 600 фр. все лето. Внесла уже половину. Можно стирать и готовить. Есть часть сада, а в общем — 4 мин. от моря. У Людмилы Сергеевны Врангель, оказывается — рожденной Елпатъевской, т. е. моей троюродной сестры, ибо мой отец с С. Я. Елпатьевским — двоюродные братья: жили через поле.
Знаете ли Вы ее — и какая? Мне очень понравилась ее мать,[1059] и — на свое удивление — я ей, кажется, тоже, ибо она во вторую встречу меня первая поцеловала, почуяв во мне современницу, как все старики и старухи свыше 70-ти лет.
Теперь все дело — в train de vacances[1060] (28-го июня) 1) достать билеты 2) оплатить. 430 фр. — 2 билета — в оба конца. Билетных денег у меня нет. Просила у Руднева аванс — не дал ни копейки. Хочу устроить к 15-му — 20-му вечер, без предварительной продажи.[1061] Буду читать своего «ЧЕРТА», которого конечно не возьмут Современные Записки. Эпиграф: «Связался черт с младенцем». (До-семилетнее.)
________
Бальмонт — сидит. Не сумасшествие, а начало белой горячки.[1062] В Epinay, в санатории Доктора Азербайджана,[1063] со скидкой. Чудный парк, гуляет до 2 ч. ночи. Влюбился в юную surveillante[1064] и предложил ей совместно броситься в Сену. «Отказалась. Тогда я предложил ей ее сбросить, а потом — спасти, ибо — не правда ли, дорогая? — я легко проплываю два километра? Отказалась тоже — и весь день пряталась — везде искал — чуть с ума не сошел. Дорогая! Я безумно люблю (следует имя) — как никогда еще не любил. Пришли мне 12 пузырьков духов — échantillons[1065] — фиалку, сирень, лаванду, гвоздику, а главное — розу и еще гелиотроп, чтó найдешь — для всех surveillantes, чтобы не завидовали. Я Жанне подарил весь свой одеколон и всю свою мазь для рук — у нее ручки — в трещинах! А ручка еще меньше, чем у (имярек, — женское). Дорогая! Пришли мне побольше папирос, — сумасшедшие выкурили весь мой запас»…
Кончается письмо диалогом:
— Bonsoir, mon premier, mon dernier, mon unique amour!
— Bonsoir, mon chéri![1066]
Отрывок — почти дословный, с разницей — словаря: Бальмонт, например, не напишет «запас». Читала на улице, из рук Елены.[1067] Елену, пока, к нему не пускают, она убивается. Во вторник переезжает в Epinay.
Вера! Бальмонт безумно счастлив. Двенадцать девушек, которым всем вместе только 240 лет, т. е. столько же, сколько Бальмонту в его обычном окружении. Елены, тети Нюши и какой-то полу-датчанки — полу-швейцарки — полу-писательницы. Мечтает по выздоровлении остаться там садовником.
________
Наследство Оли? Была у юрисконсульта, по вызову. Долго убеждала его, что я НЕ внучка. Нарисовала нашу цветаевско-мейновско-иловайскую семейную хронику. Тогда он ПЕРЕСТАЛ ПОНИМАТЬ. — Как же Вы пришли?! — (Я):? — Т. е., неужели Вы только из дружеских чувств обеспокоили себя ответом на мой запрос и приездом, да еще с мальчиком?
Начал убеждать меня попросить что-нибудь у Оли — в случае…
Я: — «Сеньор! Я бедна, но душой не торгую…»
А знаете. Вера, в чем загвоздка? Оказывается — было два Димитрия Ивановича Иловайских, да: два. Один — наш, настоящий пайщик, а другой — еще какой-то, не пайщик, но вдова не-пайщика представила расписку, а председатель Страхового общества Дмитрий Иванович отлично помнит, что пайщиком был именно наш Дмитрий Иванович, но расписки у него нет. А та расписка — Бог ее знает…
Дала юрисконсульту адрес Оли. Оля — боевая, авось взыграет в ней материнская кровь — и отстоит. Напишите ей всё это. Акции Страхового Общества, пайщиком которого был Дмитрий Иванович, 200.000 франков. Но упомяните, в случае удачи, и сонаследниц: Валерию и Андреину дочь — трехлетнюю Инну. Знает ли Оля об Андреиной смерти (вербная суббота, апрель 1932 г.,[1068] запущенный туберкулез: не лечился).
________
Письма Goethe к Frau Charlotte von Stein…
«Charlotte von Stein starb nach Vollendung ihres 85-ten Lebensjahres am 6. Januar 1827. Sie hatte noch angeordnet, dass ihr Sarg nicht an Goethes Haus vorübergetragen werden sollte, weil ihn der Anblick angreifen könnte. Aber die städtischen Begräbnisordner richteten sich nicht nach diesem Wunsch, da so eine vornehme Tote nur auf dem Hauptwege zum Friedhof geleitet werden dürfte.
Goethe liess sich bei der Bestattung durch seinen Sohn vertreten».[1069]
________
Это Вы — знали?
У меня есть хорошая книга про Гёте — по-французски.[1070] (Выдержки из записей о нем современников.) Хотите — пришлю? Не забудьте ответить.
Письма Goethe к Frau von Stein я читала 17 лет, равно как переписку с матерью,[1071] — какая чудная! Напоминает мне Пра.[1072]
Бедная Frau von Stein, слишком поздно — сдавшаяся. Как ужасно он с ней — после всего — шутит. («А кто моя деточка? А кто — мой цветочек? М. б. ты угадываешь?» и т. д. — после всего того чистого ада — и жара!)
Ну вот. Вера, полночь. Устала — не от письма, а от целого дня работы по дому, и не от работы, а от толчеи: своей собственной. (Стала было перечислять содеянное, но самой стало скучно). Устала от несвоего дела, на которое уходит — жизнь.
В Фавьере тоже будет очень трудно: жара (мансарда), примус, далекий рынок, стирка без приспособлений и, кажется, даже без воды. Писать навряд ли придется, во всяком случае не прозу — требующую времени.
С Последними Новостями у меня — конец. Они четыре месяца продержали ту мою статью «Поэт-альпинист», которую Вы потом слышали в разросшемся виде.[1073] (Была — ровно 300 строк.) Тогда я, с резким письмом Демидову, взяла обратно и больше ничего не даю, зная, что не возьмут. Они меня выжили. Кстати, Гронские, и отец и мать, оба остались недовольны моим докладом. «Не сумела дать Николая»… Вопрос — какого?
Но все же — обидно. Я многое упростила — для отца. Он — совсем болен, разом рухнул, в санатории. Называется «острая неврастения». Просто — тоска, конец всему.
Вера, помните. Вы мне подарили книжку?[1074] Перепишу в нее нашу переписку с Гронским: его письмо, моё, — и т. д. — до последнего. Я писала с моря, он — из Медона, 7 лет назад, лето 1928 г.
В следующий раз напишу про Мура. Очень обрадовался привету и сам приветствует. Вас он зовет «Вера».
Напишите впечатление от семейства Врангелей. Они Вас знают. Какой — он?[1075]
Пишите и не забудьте: прислать ли Гёте? Книга — стóящая.
— Вы ко мне приедете летом? (Конечно — нет!)
Сердечный привет Вашим, Вас — целую.
МЦ.
11-го июня 1935 г., вторник
Vanves (Seine)
33, Rue J. В. Potin
Дорогая Вера,
Хотя очень мало времени до 20-го, — но может быть попытаетесь? Посылаю пять. (С Вами хорошо, что можно говорить без прилагательных (лгательных!) и даже, иногда — без существительных!)
— А у Мура третий день смутное нытье живота, и резкая боль при согбении и распрямлении — боюсь аппендицита — тогда, прощай наше лето! Завтра веду к врачу. А нынче до 12 ч. ночи — буду писать собственноручные билеты и такие же, к ним, просьбы — ну-у-дные! Все-таки — противоестественно — вечно клянчить. Проще — деньги в банке, тем более отцом и дедом — делом! — заработанные. (Мой дед А. Д. Мейн был редактором московской газеты «Голос» — чей, интересно??)
До свидания, милая Вера, мне совсем не стыдно Вас просить. П. ч. Вам все равно — как и мне.
Пишите!
МЦ.
8-го июля 1935 г.
Faviére, par Bonnes (Var)
Villa Wrangel
Дорогая Вера! Вы уже видите: Фавьер.[1076] Живем 9-тый день, — Мур и я, я и Мур, Мур, море и я, Мур, примус и я, Мур, муравьи и я (здесь — засилье!). Дом — дико беспорядочный, сад в ужасном виде — настоящее «дворянское гнездо» (хотя здесь-баронское. А вдруг — я напишу повесть — Баронское гнездо??). Писать, еще, невозможно, почему — в письме. Вообще, ждите письма (целой жалобной книги на фавьерскую эмиграцию). Сергей Яковлевич переслал мне Цейтлинские 50 фр. (собственно — Ваши!).
Приписка на полях:
Огромное спасибо — Вам, не ей!
МЦ.
28-го августа 1935 г.
La Faviére, par Bormes (Var)
Villa Wrangel
Дорогая Вера,
Я знаю, что мое поведение совершенно дико, но знаю также, что я совершенно взята в оборот фавьерского дня. Во-первых — у меня нет твердого места для писания, во-вторых — при нетвердости места — отсутствие твердого стола: их — два: один — кухонный, загроможденный и весь разъезжающийся от малейшего соприкосновения, к тому же — в безоконной комнате, живущей соседним окном, другой — на котором сейчас пишу — плетеный, соломенный, стоящий только когда изо всех сил снизу подпираешь коленом, т. е. — весь какой-то судорожный. С этим столом я в начале лета таскалась в сад — пока Мур днем спал — от 2 ч. до 4 ч. — но это была такая канитель: то блокнот забудешь, то папиросы, то марки у Мура остались, кроме того — в двух шагах кверху — тропинка, по которому которой весь Фавьер на пляж или с пляжа — и всё слышно, все отрывки, и я сама — видна, а я никогда не умела писать на
