300 фр. прошло-термового авансу, которым Вы меня когда-то выручили, за что сердечно-благодарна. Чему они в печатных знаках равняются?
Марина Цветаева
#11_13
Апрель 1934 г.
Милый Вадим Викторович,
Вчера, уже на полдороге от Daviel’a,[1474] мне вдруг показалось (м. б. воздействие надвигающейся грозы!) что в наборе пропущено:
(после последнего письма Белого, где он просит комнату и извещения в «Руле»: ОТБЫЛ В СОВЕТСКУЮ РОССИЮ ПИСАТЕЛЬ АНДРЕЙ БЕЛЫЙ).
ТАКОЕ-ТО НОЯБРЯ БЫЛО ТАКИМ-ТО НОЯБРЯ ЕГО ВОПЛЯ КО МНЕ. ТО ЕСТЬ УЕХАЛ ОН ИМЕННО В ТОТ ДЕНЬ, КОГДА ПИСАЛ КО МНЕ ТО ПИСЬМО В ПРАГУ, МОЖЕТ БЫТЬ, В ВЕЧЕР ТОГО ЖЕ ДНЯ.
Умоляю проверить, и, если не поздно, вписать. (А м. б. только жара и авторские стихи!)
До свидания! Спасибо за перевязочный материал, — уже пошел в дело!
МЦ.
2-го мая 1934 г.
Clamart (Seine) 10, Rue Lazare Carnot
Милый Вадим Викторович,
Большая просьба:
так как, очевидно, мои стихи «Ода пешему ходу» в Современных 3аписках не пойдут, верните мне их, пожалуйста, чтобы не пропала работа по переписке, — м. б. еще куда-нибудь пристрою, а нет — отправлю кому-нибудь из моих далеких корреспондентов (есть в Харбине, есть в Эстонии), которому это будет — радость. А у меня в Последних Новостях сидит враг,[1475] могущественный, который не пропускает моего отрывка из «Пленного Духа», горячо прошенного у меня рядом членов редакции, и этим лишает меня 300 франков — жизни.
Я даже подозреваю — ктó: по личному своему к нему отвращению — вернее: от него (отвращаться от).
Сердечный привет и очень жду «Оды», если еще не погибла в корзине.
МЦ.
9-го мая 1934 г., среда
Clamart (Seine) 10, Rue Lazare Carnot
Дорогой Вадим Викторович,
Спасибо за заботу. Деньги очень нужны, хорошо бы — 300 фр. (режет Мурина школа!). До последней минуты я надеялась на Последние Новости, но они моего Белого явно похоронили, хотя сами же просили и даже торопили — (Сами — да не те!) Дело, думаю, в Милюкове, которому, как материалисту, все дýхи, а особенно «пленный». вроде Белого, ничего на земле не умеющие — должны претить, как мне — все обратное, т. е. всéумение.
Это гораздо глубже, чем вражда личная (да ее и нет!), это вражда — рас, двух особей, и моя, конечно, побита — везде, всегда.
И это мне еще наказание за отвращение к газете — ко всякой, всем! Вид ненавижу, лист ненавижу. Брезгую.
Такая роскошь — оплачивается.
Если увидите Демидова, запросите — в чем дело? Хотя уверена, что — в том.
Сердечный привет и еще раз спасибо.
МЦ.
Приписка на полях:
Будут мне оттиски Белого? Впрочем, Вы всегда даете, а как это меня выручает! Идут по всему свету, даже завидно.
5-го июля 1934 г.
Милый Вадим Викторович,
Не диффамация Любови Дмитриевны,[1476] а прославление Блока (оплакивать чужого, как своего) — на этом буду строить свою «защиту», если понадобится.
Упомянула же — со слов Андрея Белого («от него я впервые узнала, что тот „Митька“, которого оплакивал Блок, не блоковский и не беловский, а ее»…в этом роде, перечтите) — и с утверждения в Берлине 1922 г. издателя Альконоста,[1477] при Эренбурге и еще ком-то (не помню, ах, да — А. Г. Вишняк) что у Блока никогда не было детей. Я, в полной невинности, думала, что это давно известно. (Знали, конечно, все, но не знаю — писали ли.)
Вам (Современным 3апискам) мой Блок не подойдет, ибо там много о втором его мнимом сыне, в которого я тáк поверила, что посвятила ему целый цикл стихов («Стихи к Блоку», Берлин, 1922 г.) и рассорилась из-за него с «Альконостом» — тогда же.
Безумно спешу, ибо последний срок сценарию. Посоветуюсь еще с Ходасевичем, он знает всё вышедшее о Блоке и, м. б., выручит и документом.
До свидания до 18-го, 20-го (письмá)
МЦ.
— Не бойтесь! «Защищаясь» — и Вас выручу, т. е. все свалю на себя, мне все равно, у меня совесть чиста.
24-го июля 1934 г.
Vanves (Seine) 33, Rue Jean Baptiste Potin
Милый Вадим Викторович,
Наконец, вновь обрела дар письменной речи, и перо, и чернила. Пишу после ужасающего переезда и в еще очень несовершенном устройстве: совершенном расстройстве. Газа нет, света нет и когда будут — неизвестно, ибо денег — нет.
Но Бог с моими делами (Вы все равно помочь не можете!) и обратимся к нашему делу, а м. б. и делам.
Итак:
С Любовью Димитриевной история не страшна. В моем тексте, по словам знатоков: адвокатов — ничего порочащего — нет: всё во славу Блока, а не в посрамление ее. Во-вторых же — это пересказ, что уже сильно ослабляет всякую могшую бы быть виновность. Явный пересказ слов Белого. В-третьих: ведь это — СЛУХ. Кто-то сказал Алданову. А м. б. — не сказал, не то сказал, не тот сказал. Как же мне на этот анонимат — отзываться, да еще — публично? Да что, в конце концов, я могла бы сказать? Отказаться от факта, от которого не может отказаться сама Любовь Димитриевна, я не могу — смешно — да и низко. А от порочащего умысла, — да у меня же его и нет!
И откуда бы она подала в суд?? Да если бы и подала, разбор дела был бы не раньше чем через два года. (Последнее мне говорило лицо сведущее, юрист.)
Итак, давайте успокоимся. Впрочем, если лицо, передавшее якобы обиду Любови Дмитриевны, назовется, охотно ему отвечу: когда услышу в точности — что я такого, якобы, сделала и что она, в точности, сказала.
_______
Второе дело. Нужна ли вещь для Современных 3аписок, и когда, и максимальный размер. О Блоке писать не могу. Вся моя встреча с ним по поводу его другого сына и кажется такого же не-его, как «Митька». А мать — весьма жива и очень когтиста, кроме того ежелетно ездит за границу — и эта уж — непременно засудит!
Предлагаю вещь из детства, то, о чем я Вам уже писала,[1478] она уже вчерне написана, но доканчивать я ее буду только, если будет надежда на помещение, иначе придется взяться за какой-нибудь солидный перевод — жить не на что.
Очень прошу Вас, милый Вадим Викторович, поскорей ответьте: нужна ли, размер, и сообщите новые условия, которых я так и не знаю.
Всего доброго, жду весточки
МЦ.
23-го сентября 1934 г.
Vanves (Seine)
33, Rue Jean Baptiste Potin
Милый Вадим Викторович,
Узнала — по слухам — будто Вы запрашивали обо мне Сосинского: где я и чтó я — и чтó с рукописью.
Перед отъездом, т. е. в конце июля, я получила от Вас письмо, на которое ответила. Летом неопределенно ждала от Вас оклика, но так как Вы не окликали, я и не торопилась.
Рукопись есть. — «Мать и музыка» — но, кажется, велика: по моему расчету 62220 знаков. Хотела ее для вечера, но если Вы возьмете, дам Вам. Другого у меня ничего нет.
Когда нужно сдать? Она почти переписана.
Жду ответа. Были с Муром на ферме возле Trappes[1479] и только что вернулись.
МЦ.
Приписка на полях:
Когда выходит №? Мне важно — для вечера.
26-го сентября 1934 г.
Vanves (Seine)
33, Rue Jean Baptiste Potin
Милый Вадим Викторович,
— Ничего. —
Во-первых, я сама виновата, что еще раз Вас не окликнула — для верности.
Во-вторых, пойди вещь сейчас, у меня бы ничего не было для вечера, который мне нужен до зарезу.
Итак — до следующего номера!
А в Последние Новости я и не собиралась давать отрывков, тогда дала только потому что они просили, а просили из-за Белого (имени). В данной же вещи ничего именного и злободневного нет, — мое младенчество и молодость моей матери.
МЦ.
— А стихов Вам не нужно? Иль № уже отпечатан?
7-го Октября 1934 г.
Vanves (Seine)
33, Rue Jean Baptiste Potin
Милый Вадим Викторович,
Очень жаль, что не были — вечер прошел очень хорошо, и было даже уютно — от взаимной дружественности.
А та вещь, которую Вы просите прислать на просмотр — пустячок, на 10 минут чтения вслух — и никакого отношения к «Мать и Музыка» не имеет: просто диалог, верней триалог, а успех имела потому что — веселая.[1480]
Кроме того, она сразу была предназначена для Последних Новостей — на небольшой фельетон.
«Мать и Музыка» вышлю на днях, кто-нибудь завезет на Rue Daviel. М. б. и стихи какие-нибудь присоединю, хотя мало верю, что вы (множественное числом — поместите: из-за ЛЕГЕНДЫ, что мои стихи — темны.
Пока до свидания — в рукописи!
— Неужели эмиграция даст погибнуть своему единственному журналу? Какой позор. На всё есть деньги (— у богатых, а они — есть!) — на картеж, на меха, на виллы, на рулетку, на издание идиотских романов — все это есть и будет — а журналу дают сдохнуть.
Это — настоящий позор исторический.
_______
Во всяком случае, у Вас должно быть чувство полного удовлетворения: Вы, своими силами, делали все, что могли — до конца. Но что «силы» перед — КАРМАНАМИ: ПОРТФЕЛЯМИ.
Какая все это — мерзость! И как хочется об этом сказать — открыто: в лица тем, у которых на лице вместо своей кожи — КОЖАНАЯ, (нет, лучше нашла!) — СВИНАЯ.
Итак — до свидания: может быть — последнего.
МЦ.
27-го ноября 1934 г.
Vanves (Seine)
33, Rue Jean Baptiste Potin
Милый Вадим Викторович,
А у меня случилось горе: гибель молодого Гронского, бывшего моим большим другом. Но вчера, схоронив, — в том самом медонском лесу (новое кладбище), где мы с ним так много ходили — п. ч. он был пешеход, как я — сразу села за рукопись,[1481] хотя так не хотелось, — ничего не хотелось!
Она совсем готова, только местами сокращаю — для ее же цельности. Надеюсь доставить ее Вам в четверг: Мурин свободный день, а то не с кем оставить, меня никогда нет дома, а в доме вечный угар — и соседи жутковатые.
Есть и стихи, м. б., подойдут.[1482]
Длина рукописи — приблизительно 52.200 печатных знаков, но это уже в сокращенном виде.
До скорого свидания!
МЦ.
Жаль твердого знака, не люблю нецельности, но это уже вопрос моего максимализма, а конечно, прочтут и без твердого.
Вообще, жить — сдавать: одну за другой — все твердыни. (Я лично твердый знак люблю, как человека, действующее лицо своей жизни, так же, как Ъ.)
13-го декабря, четверг 1934 г.
Vanves (Seine)
33, J. В. Potin
Милый Вадим Викторович,
Корректуру — самое позднее — получите завтра, в пятницу. Не сердитесь, но два подсомненных для Вас места (о нотах и, позже, о «правой» и «левой») я отстаиваю, ибо и так уж рукопись сокращена до предела. Кроме того, первого еще никто не отмечал, а второе — вообще показательно для ребенка (невозможность представить себе вещь с другой стороны) — и кроме всего — ведь это такое маленькое!
(А какая грязная была рукопись! У
