ти имеют только относительное значение, сами же по себе суть

только ^, и потому все равны между собой, какой бы ни был х.

2) Жить перед Богом, не значит жить перед каким-то Богом

на небе, а значит, вызвать в себе Бога и жить перед ним.

3) Солдатство вызывает потребность патриотизма, оправды-

вающего подлости солдатства. Патриотизм вызывает потребность

солдатства, поддерживающего патриотизм.

4) Можно сознавать Бога в себе самом. Когда сознаешь Его в

себе самом, то сознаешь Его и в других существах (и особенно

живо в людях). Когда сознаешь Его в себе и в других существах, то сознаешь Его и в Нем самом.

23 ок. Записать.

1) Я потерял память всего, почти всего прошедшего, всех моих

писаний, всего того, что привело меня к тому сознанию, в каком

живу теперь. Никогда думать не мог прежде о том состоянии, ежеминутного памятования своего духовного «я» и его требова-

ний, в котором живу теперь почти всегда. И это состояние я ис-

497

32 Зак 3160

пытываю без усилий. Оно становится привычным. Сейчас пос-

ле гулянья зашел к Семену поговорить об его здоровьи и был

доволен собой, как медный грош, и потом, пройдя мимо Алек-

сея, на его здоровканьи почти не ответил. И сейчас же заметил

и осудил себя. Вот это-то радостно. И этого не могло бы быть, если бы я жил в прошедшем, хотя бы сознавал, помнил прошед-

шее. Не мог бы я так, как теперь, жить большей частью безвре-

менной жизнью в настоящем, как живу теперь. Как же не радо-

ваться потере памяти? Все, что я в прошедшем выработал (хотя

бы моя внутренняя работа в писаниях), всем этим я живу, пользу-

юсь, но самую работу — не помню. Удивительно. А между тем

думаю, что эта радостная перемена у всех стариков: жизнь вся

сосредотачивается в настоящем. Как хорошо!

ПРИЛОЖЕНИЕ

В. В. Розанов

Л. Н. ТОЛСТОЙ

С сверкающими глазами и счастливым лицом девушка лет 24 под-

няла голову над небольшим истрепанным томиком, который лежал пе-

ред нею на чайном столе. Минуту она молчала и заговорила:

— Как хорошо… Нет, не это… Как хорошо, что я живу в это время,

когда могу читать «Войну и мир». Как я счастлива этим чтением. Как

счастливо совпадение, что я вот живу, когда Толстой пишет…

Глаза горели радостью Я взял книгу, чтобы посмотреть, на каком

месте девушка так заволновалась. Шли страницы, разговоры, события, когда Ростовы переезжали из оставленной Москвы в Ярославль, когда

умирал кн. Андрей Болконский, и Наташа, вся измученная раскаянием, любовью и сожалением, рвалась ухаживать за умирающим. Да, лучшие

сцены. Впрочем, лучшие ли? С французской записочки, которою фрей-

лина двора Александра I приглашает к себе на вечернюю чашку чая

своих друзей в Петербурге, которою открывается роман, и до конца его

все как хорошо… А Анатоль Куракин?

«— То-то философ, — подумал Пьер, увидев его

Анатоль, подбоченясь и запахивая бобровые лацканы, проезжал

около Пречистенского бульвара». Это было на другой день после того, как он хотел похитить Наташу. «Что с ней теперь», — мысль эта ни-

сколько не приходила на ум Анатолю. Да к нему и вообще не приходило

никаких мыслей. Он просто жил.

Его ранили в ногу под Бородином. Ногу ампутировали, в товдаш-

нее бесхлороформное время. Взяв отрезанную ногу в руки, он заревел:

— Ой, ой! ой!..»

Да, было отчего девушке засверкать глазами. Не скажем ли мы и

все вместе с нею:

— Как мы счастливы, все наше поколение, что жили в пору, когда

писал Толстой. Сколькими мыслями, идеями он взволновал наше суще-

ствование. А читать его, а впечатления при чтении — это точно путе-

4 9 9

шествие1 Странствуешь по жизни человеческой, по судьбе человечес-

кой. Наконец, странствуешь по душе человеческой, которая так же слож-

на и извилиста, как и рождавшаяся из нее человеческая жизнь. Мы все

поумнели с Толстым, мы все помудрели с ним И маленькая жалость

шевелится в душе, что деды и прадеды наши, что Пушкин, Лермонтов и

Гоголь не читали Толстого. И они разделили бы наше восхищение, и, кстати, любопытно, что бы они подумали, что сказали бы о нем и им

написанном?

Я потому начал с передачи живого впечатления, вот-вот сейчас при

чтении, какое мне пришлось удачно увидеть, что в живом впечатлении

выражается вся суть литературы и вся ее значительность, гораздо важ-

нейшая, чем все мысли «потом» и вообще все, что «потом». «Потом»

уже зависит от нас, от богатства или бедности нашей души. А «свежее

впечатление» — это только он, Толстой: тут его образ горит, как горит

луч солнца в капле воды, его воспринявшей.

Это впечатление, это горение необыкновенно ярко и счастливо. Так

сказала девушка, и я хочу полно сохранить вырвавшееся у нее восклица-

ние, находя, что это очень верно передает действительность. Да, счастье

читать, счастье видеть этот огромный узор, картины и картины — в этом

и лежит главное, почти даже все, что дал и что завещает потомству Тол-

стой. Все остальное — приложения, прилагаемое: и оно уже вполне

зависит от того, что мы переживаем некоторое счастье, когда читаем

Толстого.

И подумать, что долго-долго поколения русские будут испытывать

то же… Мне кажется, сам Толстой этим сознанием, этим чувством дол-

жен быть необыкновенно счастлив. Ведь он добрый человек: и ду-

мать, видеть, что столько удовольствия разливается для всех просто

от его существования, от того, что он пишет, — это значит получить

самому величайшее наслаждение, к какому способно духовное суще-

ство человека.

Что там «долг», «подвиги», карабкаться на высокую гору доброде-

тели. Все это хорошо, когда есть силы; все это хорошо для сильного, при силах. А кто же бедному человеку даст силы? А вот и дает ему

просто удовольствие — удовольствие без «дальнейшего». После удо-

вольствия точно теплое что-то побежит по жилам, потянешься, кряк-

нешь и скажешь: «Ну, давайте, какие там есть у вас подвиги? Все пере-

делаю. Силушки хватит». Что такое порок? Несчастие, слабость. То

состояние усталости, которое настает для бессильного человека даже

после крохотного дельца, и родит большинство плохих дел, дурных

мыслей и чувств. Порочные люди суть слабые, предсмертные люди; они

суть тоскующие, унылые. Дым, копоть в душе; дым, копоть внутри. Что

их разгонит? Яркий луч солнца, хороший ветер. Роль этого ветра и солн-

ца играют для несчастного, ослабленного, грешного человека вот эти

500

праздники, вот это счастье, вот эти удовольствия: и кто родит их, кто

дает их человеку — поистине делает больше, чем все десять и сто и

сколько угодно заповедей. Ибо суть дела, конечно, не в заповеди, а в

силе исполнить ее: а силу дает тот, кто дает удовольствия.

Это противоречит несколько «моральному учению» Толстого пос-

ледних десяти — пятнадцати лет. Но, признаюсь, как его художество

родит во мне солнце и ветер, сушит мою душу, освежает ее, поднимает

ее: так после чтения моральных его трактатов душа моя тяжелеет, сы-

реет, точно набирается дым во все ее щелки, и я почти с плачем говорю:

«Ничего не могу. Не только подвигов, вот чего хочет Толстой, но и во-

обще ничего. Я устал. Устал от чтения. И если попадется на глаза ближ-

ний, то я просто от усталости сделаю ему скорее каверзу, чем что-ни-

будь порядочное. Мне самому нехорошо, ах, как нехорошо: и мне ре-

шительно все равно, если и еще кому-нибудь, кроме меня, тоже

нехорошо. Не хочу и не могу делать никакого добра».

А после чтения «Войны и мира» просто побежишь и сделаешь доб-

ро. После этого чтения даже хорошо умереть за отечество или для оте-

чества. В с е хорошо и все легко. А оттого, что счастлив. А у счастливого

сил вдвое. Мораль Толстого вынимает силы; художество двоит их. И от

того, хотя это и похоже на каламбур и остроумие, но есть сущая правда: аморальные первые произведения Толстого, мне кажется, ведут чело-

века к добру, а поздние морализующие сочинения или никуда не ведут, или (как я в секрете думаю) ведут к худу.

• • #

Хоть и не хочется, а продолжу чуть-чуть эту мысль. Всякая мораль

есть оседлывание человека. А оседланному тяжело. Поэтому оседлан-

ные или моральные люди хуже неоседланных; именно — они злее, раздражительнее их. Злоязычны и козненны, укусливы и хитры. Так уж

Господь Бог сотворил спину человека без приноровления к седлу. Отто-

го, что человек и просто без седла если и не хорош, то ничего себе; а

иногда даже и великолепен. Перенесем небольшие неудобства от его

неоседланности, чтобы увидеть и наконец воспользоваться тем велико-

лепным, что иногда, хоть изредка, он дает просто от избытка сил в себе

и от своей прекрасной, в общем лучшей, нежели все в природе, натуры.

* * *

Возвращаюсь к счастью и яркости толстовского луча, который го-

рит в нас. От чего это зависит?

Я думаю, главное, что дано Толстому, — это хороший глаз. Хоро-

ший глаз, дополнивший богатую душу. Тургенев где-то описывает, как

Фет-Шеншин ел землянику со сливками: «У него ноздри раздулись от

наслаждения». Значит, хорошо была развита обонятельная и вкусовая

501

сторона у человека; наименее думающая сторона, из которой наименьше

можно чему-нибудь выучиться. Напротив, глаз нас вечно учит; глаз —

вечное поучение. Конечно, если он хорош. Хорош не в оптическом отно-

шении, а вот в каком-то умном. Есть умный глаз, есть думающий глаз

Мне кажется, художество Толстого в большой доле объясняется чудным

глазом, каким он одарен был от природы. Этот глаз мне представляется

никогда не сонным, не сонливым, почти не смежающимся и захватываю-

щим далекий горизонт, обширное поле Но это только первая фаза, на-

чальное качество. Чтобы хорошо помнить кое-что, надо отлично забыть

другое. Вообще способность выбрасывать из души так же почти важна, как и способность забирать в душу. Неусыпный и широкий глаз Толсто-

го, охватывающий громадную панораму, обнаруживает главный свой ум

в том, что отшвыривает все неважное, все ненужное, все ему, Толстому,

не интересное; это делается моментально, каким-то волшебством. И в

поле зрения Толстого уже немного предметов, между которыми и вокруг

которых как бы черная ночь (хорошо забытое, выброшенное), но они среди

этой ночи сияют необыкновенно ярко. Тогда, имея эти несколько точек

внимания своего, Толстой как бы ввинчивается в них глазом до самого

дна, до «души», и как бы гипнотизируется своим предметом, становится

совершенно пассивен, бессилен, безволен в отношении его. Предметы

живут в нем, как хотят, как «сами»: Толстой точно не может сделать ниче-

го в отношении их; здесь природа глаза, просто как оптического органа, владычествует своею частичною психикою над общею психикою его как

мыслителя и человека. Я хочу сказать, что каждый наш орган имеет ма-

ленькую свою «душку», — независимую от общей большой души чело-

века, не абсолютно подчиненную ей, а иногда даже обратно подчиняю-

щую себе эту большую душу. «Душка» глаза у Толстого настолько талан-

тлива и сильна, что когда он смотрит на предмет, — то качества глаза, зеркальность, отражаемость, подчиняют и парализуют мысль Толстого, чувство Толстого Это совершенная противоположность Достоевскому, который, захватив клок действительности, увидев образ человека, — уно-

сил его в свою душу, и здесь производил с этим захваченным «свои экс-

перименты», ломал, коверкал и искажал эти предметы по законам всегда

и только своей души. Таким образом, у Достоевского верно